Глава 36

Когда я упираюсь спиной в стену в коридоре, Кирилл берет меня за плечи и ведет в комнату. Усаживает на диван, сам подтягивает стул, стоящий в углу комнаты, и садится напротив.

– Начну с обвинений. Я, как ты выразилась, вторгся в твою жизнь без разрешения, потому что ты нуждалась в этом вторжении. И поскольку тебе не позволила какая-нибудь хрень, типа гордости, обратиться ко мне за помощью, я сделал это сам.

– Моя дочь не нуждалась в санатории!

– Зато нуждалась твоя мать, а Арина поехала с ней, потому что ребенок должен быть с семьей. Или лучше было нанять няню, которая бы водила ее в сад и две недели до твоей выписки ухаживала за ней? Жила в твоей квартире, спала на твоем диване? Так было бы лучше? – Я поджимаю губы, потому что ответить мне нечего. Бесит, что в целом он прав.

– Я могла бы и сама отправить маму в санаторий!

– Марья, давай будем честны. У тебя нет таких средств, чтобы обеспечить ей нормальную реабилитацию. Можешь сколько угодно злиться на меня, но дело уже сделано.

– Замки на двери, – цежу сквозь зубы, напоминая ему о еще одном вторжении.

– Я их сменил, потому что предыдущий был слишком хлипким. Мне не нравится мысль, что открыть этот чертов замок можно при помощи обычной шпильки для волос.

– Какая тебе вообще разница?!

– Значит, есть, раз я это делаю. По этой же причине и холодильник забит продуктами, потому что мне есть разница! – со злостью выпаливает он и встает.

– И чем вызвано твое участие?

– Потому что мне не все равно! Несмотря на твое предательство, мне все еще не плевать! – выкрикивает он.

– Какое предательство? – шиплю я, тоже вставая. – Может, это я свалила, чтобы жениться на другой девушке? Может, это я устроила свою личную жизнь через месяц после того, как уехала, бросив в селе влюбленную девушку?!

– Когда родилась Арина? – спрашивает он, а я даже немею, не зная, что ответить, учитывая, что разговор был совсем о другом. – Кажется, не я один устраивал свою личную жизнь. Классно это делать, когда у тебя куча бабла, правда?

– Да что ты вообще несешь?! Я взяла те деньги, потому что мне нужно было вылечить маму!

– Ты продала свою так называемую любовь за пачку зелени! – громыхает Кирилл, снова нависая надо мной. – Без зазрения совести взяла бабло и поехала менять жизнь. Ты этого от меня хотела изначально?! Привязать меня к себе, чтобы я стал твоим мостом в сытую жизнь?! Ты ведь почти добилась своего! Почему дала заднюю?! Думаю, ты прекрасно понимала, что со мной тебе светит больше! Деньги имеют свойство заканчиваться и те, что выдала тебе моя услужливая маман, тоже растаяли. Но ты успела, наверное, насладиться кратковременным достатком. Уверен, так и было. Обычно люди, которые не видели таких денег раньше, хватаются за них и начинают их просаживать просто потому что могут. Потому что впервые в жизни у них есть возможность не считать.

– Так в чем ты меня обвиняешь, определись уже! В том, что я взяла деньги или в том, как я ими распорядилась?! Второе, кстати, вообще не твое собачье дело!

– Ты взяла у нее деньги! – ревет он. – Взяла, заблокировала меня и свалила! Я, как идиот, примчал через два дня вместе со скорой, чтобы забрать тебя с матерью, а тебя и след простыл!

– О, так ты злишься за то, что потратил время и деньги? – дрожащим голосом спрашиваю я, как можно сильнее стараясь, чтобы вместо рвущейся наружу истерики был слышен только напускной сарказм. Осознание того, что Кир меня не бросил, а хотел все же выполнить обещание, данное мне накануне отъезда, сводит с ума. Неужели я могла так сильно облажаться? И ведь Порфирьевна говорила мне об этом, а я пропустила этот факт, потому что тогда бы мне пришлось столкнуться с той реальностью, с которой я сталкиваюсь сейчас

– Я злюсь, потому что… – он замирает на мгновение. Ноздри раздуваются, челюсти крепко сжаты, в глазах темнота. – Неважно.

–Ты женился, – негромко выдаю я.

– А что я должен был делать, по твоему мнению, Маш? Ждать тебя, пока ты нагуляешься? Пока решишь, что для нас с тобой наступило время? Открою тебе страшную тайну, – он подается вперед, и в мои ноздри вторгается его запах: древесный с терпкими нотками, еще что-то, отчего кружится голова, а во рту скапливается слюна. – Мужчина не способен терпеливо ждать свою девушку, ясно? У нас есть потребности, в которых мы не привыкли себе отказывать. Ты можешь сколько угодно убеждать себя в обратном, но правда гораздо суровее. К тому же, я не обещал тебе верность до гроба.

Я поднимаю руку и залепляю ему пощечину. Кир молча смотрит на меня, на лице ни единой эмоции, и это еще больше сбивает с толку.

– Ты сейчас не мне дала пощечину, а себе, – спокойно говорит он. – Потому что ты была той, кто поступил дерьмово. Ты продалась за пачку зелени, пытаясь оправдать это благородным поступком.

– Твоя мама сказала, что ты уже помолвлен, – говорю дрожащим голосом.

– А ты склонна верить каждой бабе, которая сует тебе деньги? Тогда у меня для тебя хреновые новости, Ягодка. Тебя так и будут по жизни наебывать.

С этими словами он разворачивается и выходит из квартиры. Я снова оседаю на диван и, спрятав лицо в ладонях, рыдаю. В моей голове перемешались все понятия «хорошо» и «плохо». В ней не осталось четких критериев оценки поступков. Как моих собственных, так и окружающих. Я как будто погружаюсь в котел с черной жижей, в которой пытаюсь плавать, но из-за того, что масса слишком густая, все, на что хватает моих возможностей, – просто держаться на поверхности.

Я оплакиваю упущенные возможности. Но не материальные. Все три года я могла бы быть счастлива. Аришка могла бы быть дочерью Кирилла. Сейчас я вижу, что он умеет заботиться, умеет ухаживать. Но между нами слишком много событий, которые препятствуют тому, чтобы мы были вместе. И имею ли я право теперь вообще рассчитывать на наше воссоединение?

Сейчас, когда я понимаю, что именно я стала той, кто предал наши отношения, внутри становится так гадко. Внутренности скручивает от боли, затрудняя дыхание. Не будь у меня Ариши и мамы, единственным моим желанием в этот момент, наверное, была бы смерть. Но мне есть, о ком заботиться, так что сейчас я лишь хочу забыться ненадолго, а потом, проснувшись, подумаю над остальным.

Отбрасываю одеяло и забираюсь под него прямо в полотенце. Заворачиваюсь как в кокон и закрываю глаза. Из-под век еще вытекают редкие слезы, но истерика уже миновала.