Глава 20.
Демид Григорьев (Гриша)
Разрывает. Впервые так от чувств. На тонкие нити. И повсюду боль... Пульсирует, как будто в грудь вбили острый ядовитый наконечник.
Никогда физическое не сравнится с эмоциональным. Никогда, мать вашу. Титанический труд – сдерживать всё это внутри.
– Зачем тогда меня отталкиваешь? М? Маруся…
– Никогда ещё другой человек не имел надо мной такой власти... Демид, это...
– Дура ты, Машка... Ты такая дура.
Она плакала. А я был готов назло выдрать ту шлюху. Да прямо перед ней бы драл. Чтобы больно было. Чтобы так же, как и мне. Одним махом все чувства до затхлой темноты внутри.
Уткнувшись в стену лбом, тяжело дышу, а она целует мою шею. Плавно ведёт по ней маленьким язычком, будто бы пробует на вкус мою злость.
– Ты заревновал? М? Заревновал?
– Заревновал... Это не то слово, Маша... Мысленно я тебя похоронил.
– Мне тоже больно, Демид. Я тоже человек.
– Я знаю.
Секунды общей боли. И общей такой беспощадной тупости. Что же мы с ней за люди такие? Звери и-то лучше друг друга понимают... Зачем тогда нам языки... Разум? Способность общаться вербально...
– Не поступай так со мной больше, – шепчет она мне, кусая кожу. – Дëма...
Блядь, меня так сто лет никто не называл. Только моя покойная мама.
Машка грызёт мою шею, плечи, ключицы. Царапает ногтями, а я стаскиваю с неё трусы, толкая в неё член прямо так. На весу. Вхожу, пригвоздив к стене. И дышу как ненормальный. Закрываю глаза. Нюхаю. Нюхаю. Как токсикоман нюхаю.
Не могу уже без этого маленького вредного озлобленного на весь мир красивого тролля.
– Ты же моя. Моя девочка. Моя. Я хочу быть твоим...
На каждом движении громкий звук. На каждом взгляд глаза в глаза. Я её. Она меня. Не скажу вслух этого слова. Я его не знаю... Не умею и не хочу.
Трахаю её, пока она стонет и растекается на мне. Верчу, как только можно. Снимаю с себя, ставлю на ноги возле зеркала и, входя сзади, стаскиваю через верх эту её тунику, оставив полностью голой.
– Посмотри... Разве это не то, чего ты хочешь? – обхватив нежную шею своей огромной рукой направляю взгляд на нас обоих. – Посмотри на нас... Мы с тобой...
– Демид, – она смотрит. Жадно собирая глазами крупицы нашего с ней визуального единения. Я веду ладонью по её плоскому животу и завожу пальцы между ног, заставив застонать.
Она двигает бёдрами мне на встречу. Закрыв глаза, протяжно скулит, пульсируя и сжимая меня. И я, разворачивая её и опуская на колени, толкаю член в её рот, кончая внутрь.
– Григорьевой будешь, – заявляю, удерживая её голову и поглаживая, когда она давится, но глотает. – Хочешь – не хочешь... Хватит с меня... Идём в ЗАГС завтра.
Машка молчит, сидя передо мной на коленях, а я падаю на кровать, расстелившись на ней словно пьяный.
– Ты меня выебала всего... Чувствую себя пустым контейнером...
– Ты такой прямолинейный...
– А ты – стерва.
– Зачем же тогда женишься?
– Об этом история умалчивает.
Она встаёт с пола и смотрит в зеркало.
– Ты оставляешь на мне следы... – трогает мои засосы пальцами.
– Ты на мне тоже. И не только на коже.
– М... Где-то внутри тоже? – интересуется она, развернувшись и глядя на меня своими синими омутами. Разрезает душу пополам.
– Ты знаешь ответ.
– Демид. Можно я спрошу?
– Валяй.
– Ты как-то связан с Черкасовскими?
Смотрю на неё и понять не могу, зачем ей эта информация.
– Даже если, то что?
– Мне надо это знать.
– Вы же семьями общались. Я помню...
– Общались. Поэтому и спрашиваю. Я же знаю, что с ними стало...
Ни хрена ты не знаешь, Маша.
– Что ты хочешь знать?
– Правду.
Ах, правду...
– Я – исполнитель. Вот тебе правда.
– Но... Там были дети... Такие же, как я тогда...
Молчу, потому что большего рассказать я не могу.
– Что ты хочешь, чтобы я тебе на это сказал? Собралась моралью тыкать?
Она вдруг хмурится и садится рядом.
– Я знаю, что это неправда.
– Откуда?
– Просто знаю тебя. Расскажи...
Смотрю в потолок и резко встаю. Достав сигарету из кармана, закуриваю прямо в комнате, приоткрыв окно.
– Моя работа... Это не просто уборка и чистка, Маша. Это тяжело... Я скажу тебе кое-что, но о большем не проси, потому что я никого так глубоко не впускал… И никому никогда эту информацию не сливай, если хочешь жить…
– М-м-м…Угрозы…Мне нравится.
– Я там всё устроил. Было нелегко, но Виола и дети сейчас далеко отсюда. Да и не дети они уже. Двое почти твоего возраста.
– Что?
– Что?
– Я думала... Их всех... Вырезали и сожгли...
– Все так думают. Но вырезали только самого Черкаса и его охрану. На это были причины. И тебе лучше не знать какие. Всё. О большем я говорить не стану.
– Я знала, – заявляет она, достав из комода трусики и надевая их. – Знала, что ты не мог...
– Кто тебе вообще о них напомнил? Брат?
– Да... Не забыл упомянуть, что ты – убийца.
– Ну... Он прав. Я – убийца, и пусть не забывает об этом.
Она косится на меня, а я тушу окурок о створку, выбрасывая тот в окно.
– Твоя девка уехала?
– Конечно. Чё ей тут делать? На нас смотреть?
– Не знаю... Ты правда бы с ней... Сейчас...
– Правда.
– Козёл.
– Ага.
– Ненавижу тебя. Никогда за тебя не выйду, – снова звучит стальной презрительный тон.
Хватаю её за руку и дёргаю на себя, а она утыкается мне в грудь маленькими ладонями. Смотрю в синие наполненные злобой огни.
– Выйдешь. Ты за меня выйдешь, Маша. Более того... – моё сердце в груди херачит с убийственной силой, когда я вижу её взгляд. – Моя милая Маша, ты родишь мне детей.