Глава 50

- Затягивает, - говорю. – Взгляд держит. Да? Ты замечала, какой он? Вот же родственник. Вожак стаи. Такой мелкий, а уже во всю рулит. Прирожденный глава клана.

Камиль обхватывает мой палец. Сильно сжимает. Цепко. Обалдеть. Ничего себе. Прикольно. Смотрю на сына – умиляюсь как сопливый дебил.

А потом опять вспоминаю, сколько всего пропустил. Его первый крик. Первый взгляд. Пацан смышленный. Любопытный. Наверняка лупился по сторонам. Всех вокруг покорял. Подчинял. Порабощал. А воспитывался как? По нашим традициям или нет? Там дохрена важных ритуалов есть. На каждый возраст существует отдельный обряд. Марианну четко обучали этому. Детали поясняли. Но она могла и не соблюдать.

Мрачнею. Столько всего сквозь пальцы ушло. Не вернуть назад.

- В шесть месяцев, - начинаю и замолкаю. – Ты давала ему выбор?

Вроде взорваться готов. Гнев шкалит. Волнами прет. Но сын все это на раз остужает. Хотя штормит меня конкретно. Надвое разрывает. Всегда все просто было. Прямо. Понятно. А тут ураган. Долбаный водоворот. Крутит пиздецки.

Ладно. Отпустит. Нельзя при мальце ругаться. Даже в мыслях. Потом его всяким словечкам научу. И приемам. Передам знания. Силу. До капли. Волю к победе.

Самый мощный из Дудаевых будет. Жестче всех.

- Да, - отвечает она. – Я старалась воспитывать его по твоей религии. По тем порядкам, которые у вас приняты. Сама не сумела их придерживаться. Возвратилась в прежнюю веру. Но сын на твоей стороне.

- И что он выбрал?

Такая традиция испокон веков тянется. Ребенка усаживают. Вокруг него раскладывают разные предметы. Книги. Игрушки. Оружие. Иногда липу, иногда реальное. По-разному бывает. Что пацан вытянет, то его судьбу и определяет. Может, суеверие. Бред. Но я в свое время амулет деда ухватил. Он всем своим внукам его подкладывал. Считал символом будущей власти. Неприметная штука. Темное железо. Без камней. Блеска нет. Потом дед говорил, будто еще тогда меня среди прочих наследников выделил, почувствовал особый нрав.

- Книгу, - отвечает она. – Детскую книжку.

Неплохо. Умным вырастет. Ахметова переплюнет.

- Но там внутри был нож, - откашливается. – Резник пошутить решил. Я запретила оружие использовать. Даже игрушки выбрала мирного типа. Машинки. Лопатки. В общем, ничего опасного. А наш малыш именно ту книжку подхватил, подтянул, среди всех остальных выбрал. Открыл и… я настолько ошалела, что едва успела у него нож отобрать. Он очень уверенно за рукоять взялся. Книгу оттолкнул. Его совсем другое интересовало.

- Правильно, - губы в улыбке растягиваются. – Как ты хотела? Мужик растет. Ему надо много оружия.

- Не в шесть месяцев.

- Ничего, - грудь заливает теплом. – Тут главное – присмотр. Пусть играется. В меру. Под контролем.

- Камиль любит оружие.

- Да? – перевожу взгляд на жену, вижу, что она говорит серьезно.

- Когда я готовлю, он наблюдает за ножами. Тянется к ним. И это не только я замечала. Камиль даже лопату держал, словно ружье заряжал. Было немного пугающе. Он же пока совсем маленький мальчик. Откуда настолько сильная тяга?

- Не только ты замечала, - протягиваю. – Все. Эти твои дружки. Резник. Татарин. Каких еще мужиков успела приманить?

Молчит. Глаза блестят. Губы подрагивают.

- Все моего сына знали. Все видели. Мимо него и «Кобра» не прошла. И еще черт знает кто рядом отирался. Куча нянек. Отец твой. Мамаша. Друзьям фотки случаем не слала?

- Нет, Амир, - дышит шумно. – Мои родители ничего не знали про Камиля. С друзьями давно не общаюсь, после побега ни с кем из них не связывалась. А ты уже встречался с нашим сыном раньше.

- Конечно. Утром. Ожил и охренел.

Дьявол. Опять ругаюсь. Надо придержать язык.

- Нет, ты не понял, - качает головой девчонка. – Мне нужно очень многое тебе объяснить и рассказать. Постараюсь сделать это прямо сейчас.

- Давно пора.

Сука. Сука. Тварь.

Хватит. Нужно притормозить.

Я же люблю ее. Люблю. Да. Такое странное слово. Я вообще его раньше использовал? Говорил ей? Просто теперь смотрю на сына и пониманию значение. Осознаю. Вот эта вязкая жижа. Внутри бурлит. Кипит. Переполняет. Это же и есть любовь. Да? И такая хренотень не только к нему. К ней. К ним. Переплетается. Заливает.

- Ты был в больнице, когда я рожала Камиля, - выдает как под ребра бьет. – Приехал на разборки. Неожиданно. Палата была заранее забронировала. Отдельная. Не в родильном отделении, на другом этажа. Там, где вы разгоняли лишних свидетелей. С тобой тогда Резник общался. Лицо скрыл под медицинской маской. После меня вывезли оттуда на каталке.

Громом по затылку врезает. Разрядом тока прошибает.

Докторюга. Хитрый хмырь. И глаза голубые были как у того упыря.

Что ж я раньше не свел? Не сопоставил. Хотя откуда знал? Когда в больницу припер, только про Гаджиева размышлял. Мог ли я подумать, будто за стенкой рожает моя женщина?

- Там их двое было, - бросаю. – Врачей.

- Второй – Тимур. Татарин. Они закрыли мое лицо кислородной маской, подключили разные аппараты для отвлечения внимания.

Долбануться.

Видел сына в день рождения. Слышал. В глаза ему глядел. Еще царапнуло тогда. Под ребрами резануло. Взгляд почувствовал. Почуял родную природу.

Я и сказал тогда что-то. Что? Вроде здоровья пожелал. И пацан орать перестал. Он сам смотрел на меня. Четко помню. Смотрел. В память врезалось. До мелочей.

Дьявол. Охренеть. Гребануться.

Плоть от плоти. Кровь моя. Мимо.

Восемь месяцев. Плюс беременность.

А если бы не «Кобра», она бы дальше молчала? Если бы не эти уроды, не их хитрый план, так бы не раскололась? Не призналась? Чертова партизанка. Что творила?

Вырвала кусок мяса. Выдрала.

Я откладываю ребенка на кровать. Укладываю. Боюсь сорваться. Перебрать. Сдираю бинты. Оголяю раны. Хоть немного бы отвлечься. Переключиться. Хоть чуточку остатки мозгов обратно вправить. Пальцами двигаю. Кровоточат. Отлично. Но только боли не чувствую. Абсолютно. В руках. Внутри горит. Печет. До одури жутко. Жар мое нутро поедом жрет.

- Амир, прошу.

Она соскальзывает на колени. Вниз. Между моих широко расставленных ног. За руки ухватить пытается. Пробует накрыть кулаки ладонями.

Делаю знак, чтоб остановилась. Предупреждаю. Нельзя. Не сейчас. Не трогай. Держись подальше. А лучше уйди. Сгинь. Пропади. Дай остыть. Отойти.

- Амир, пожалуйста, я…

Все-таки касается. С огнем играет. По краю ходит.

Пальцы по пальцам скользят. Холодные. Остужают гнев. Совсем слегка. Но остужают. Раны будоражат. Дразнят самые темные мои желания.

- Я сама рожала. Одна. Без врачей. Никто не осматривал. Сперва должен был прийти доктор. Гинеколог-мужчина. Но я наотрез отказалась и сама пуповину перерезала. Без посторонней помощи. Все легко прошло. Быстро. Никаких осложнений не было. Мне повезло.

Да. Очень сильно повезло.

Повезло, что я на привязи. Не могу убить. Не могу наказать. Ничего не могу. По сути. По факту. С кем угодно разберусь. Ты – единственное исключение из всех правил.

А вообще, чего я ждал? Понятно же, она рожала. Хорошо, что другие мужики там рядом крутились и помогали. Лучше так, чем совсем в одиночестве. Защищали. Да, эти мудаки оберегали мою жену. Моего сына. Я их порвать на куски должен. Но не выйдет. Нужно проявить благодарность. Подарить им жизни. Отпустить. Забыть. К чертям.

- Амир, я все это время рвалась обратно, - продолжает. – Пыталась сбежать. Отстранялась от тебя. Просто потому что боялась потерять Камиля. Боялась, ты отберешь ребенка. В ту безумную школу отправишь. Как услышала тогда слова Зураба, так и подалась панике. Я опасалась задавать вопросы прямо. Ты столько скрыл от меня. Первую супругу. Вообще, все эти обязательства перед Гаджиевыми. Казалось, если я сообщу о беременности, ты просто снова утаишь правду, найдешь путь успокоить, развеешь мои страхи. Но потом дитя отнимут, отправят в другую страну, будут муштровать как настоящего солдата. Я никому ничего не объясняла. Отца попросила устроить побег на свадьбе. Неожиданно. Прежде и не представляла, что решусь на это, не воображала такой вариант. Татарин про мою беременность ничего не знал. Когда вытягивал и согласился помочь, он просто долг моему отцу отдавал. Старый долг. Детали неизвестны. В общем, не важно. Я всех своим побегом подставила. Семью подвела под удар. Моих родителей. Тебя. Людей, которые рискнули помочь. Проблемы нарастали, словно снежный ком. Я думала, не встретимся больше. Постаралась полностью измениться. Скрыться. Переехала в другую страну. Там строила жизнь заново. Конечно, мне помогли деньгами, квартиру предоставили, однако всю помощь я в будущем надеялась вернуть, покрыть и не оставаться должной никому. Нашла хорошую работу.

Она говорит много. Долго. Объясняет. Рассказывает. Ее голос тихий. Нежный. Приятный звук. Успокаивать должен. Только…

Это не работает.

- Ты не собиралась говорить мне о ребенке? – обрываю. – Никогда. Я в твои планы не входил.

- Я боялась, ты заберешь Камиля, - сглатывает. – Если узнаешь, сразу отнимешь, а меня за такой поступок не простишь. Отправишь куда подальше. Не позволишь приблизиться к сыну.

- И ты решила поступить так сама, - кривлюсь. – На опережение.

- Я понимаю, как это выглядит.

- Нет, не понимаешь.

- Амир…

- Ты боялась. Надумала проблему на пустом месте. Раздула весь этот бред. И свалила. Доверилась левому мужику. Услышала сплетню от моего помощника. И умчала. А я голову сушил. Не разбирал. Гадал, какая тварь тебя похитила. Какая сволота рискнула влезть в мою семью. Ну потом стало ясно. Примерно. Фотку твою получил. Из отеля, в котором вы остановились. Ты и Татарин. Сладкая парочка. Друзяшки, бля… бляха.

Дьявол. Надо обороты сбавить. Не при сыне.

- Амир, - шепотом кишки наружу вытягивает.

- Я вообще про своего сына не знал. Видел его. Пообщался. Да. Обалдеть просто. Даже парой фразой перебросился. Ну теперь легче должно стать. Отпустить. Верно? И еще ты звезду сохранила. Перед врачом ноги не раскидывала. Перед дружбанами своими тоже ничем не сверкала. Радует. Аж гордость берет. Сама пуповину резала. На подвиг пошла. Восхищен. Практически забываю, как проеба… хм, пропустил рождение сына. Восемь месяцев. Восемь долбаных месяцев. И нужно «Кобру» благодарить. Иначе бы дольше тянулось. Татарин бы скорее раскололся, да?

- Я думала рассказать, - бормочет. – Понимала, что правда откроется после осмотра. Я не знала с чего начинать. Как объяснить.

Я подаюсь вперед. Склоняюсь. Прижимаюсь лбом к ее лбу. Челюсти скрежещут. Десны саднят. Нутро каленым железом жжет. Опаляет адским жаром.

- Мари, - бросаю хрипло. – Мари-анна.

- Я…

- Сука ты, - обрываю. – Сука редкая. Убил бы тебя. Тварь. Клянусь. Убил. Вот любую бабу за такое грохнул бы. Но ты – не «любая». Любимая. Моя любимая сука. Дрянь. Изворотливая. Ничего не могу с тобой сделать. И вырвать бы все эти чувства изнутри. Вырезать. Выжечь. А не удается. Тупо – не хочется. Пока ты по стране моталась, болт верность хранил. Не тянуло его на сторону. И меня – не тянуло. Ждал. Жаждал тебя.

- Амир, - выдает хрипло. – Ты правда все это время ни с кем не был? Почти два года. Неужели ты совсем не хотел?

- Хотел, - хмыкаю. – Тебя. Сказал же. А откуда сомнения? Кого ты хотела?

- Только тебя, - выпаливает. – Но ты же другой. Ну ты очень темпераментный. Тебе всегда было необходимо очень много… развлечений.

- Смешная ты.

Отстраняюсь. А она ладони мои пальцами гладит. Медленно. Осторожно. Едва дотрагивается. По щекам слезы бегут. Льются градом. Она вся дрожит.

- Амир, ты же понял, что я лгала тогда? – спрашивает. – Говорила много кошмарных вещей, повторяла те ужасные фразы снова и снова. Я просто пыталась тебя отвратить. Оттолкнуть старалась.

- Понял, - усмехаюсь. – Я же не идиот.

Бросаю это. Но сомневаюсь. Когда речь о ней заходит – туплю. Дико. Безумно. Со страшной силой. Косячу.

- А вот ты дура, - мрачнею. – Пуповину резала. Самостоятельная моя. Наверное, и на осмотре ни разу не была. Шифровалась. От меня пряталась. Угадал?

Кивает. Нервно. Лихорадочно.

- Ну в этот раз все будет, как я скажу, - ладони ее перехватываю, в своих пальцах стискиваю. – Регулярные осмотры. УЗИ. Когда рожать начнешь, я буду рядом.

Отпускаю. Тут же снова подхватываю. На колени усаживаю. Аромат ее вдыхаю. Пропитываюсь запахом. Дурею. Пьянею.

Злющий я. И радостный. Пиздец, что в башке творится. Дикое сочетание. Не знал, что так вообще бывает. И забить охота. И залюбить. Зацеловать. Заобнимать. Затискать.

Сына скрыла. Украла. Но подарила. Есть же пацан. Вот он. Рядом лежит. Даже когда мы тут выясняем, то и дело на него поглядываем. То я взгляд кину. То она. Разорваться тут толком нельзя. Базар приходится фильтровать. Вот кто у нас теперь в семье главный.

- А-мир! – звонко так.

Мы вздрагиваем. Оба. На пацана глядим.

- А-мир, - повторяет.

Жестяк. Четко прямо.

- Он что, - хмурюсь. – Он сказал?

- А-мир, - выдает и лыбится.

Довольный. Деловой.

- Это его первое слово, - шепчет девчонка. – Амир. Понимаешь? Камиль тебя по имени назвал. Твое имя стало его первым словом. А-мир. Боже. Он начал говорить.

- Ну ты часто сегодня мое имя повторяла, - плечами жму. – Вот и повторил. Теперь пусть дальше осваивает речь. Так, Камиль. Продолжим. Ты должен сказать – Ма-ри. Повторяй за мной. Ма-ри.

Мы укладываемся на постель рядом с нашим сыном. Наблюдаем за ним. Дурачимся. И кажется, нет на свете никакой другой реальности. Жизнь бьет ключом именно здесь.