Глава 27

Руслан

Толкаю дверь из подъезда, не заботясь о том, что дальше она ебнется о стену.

Похуй. Я и сам с радостью ебнулся бы обо что-то башкой, пока череп изнутри не разнесло.

От мыслей. Ходов и провалов. От страхов. От ненужных никому чувств, к которым никак не выходит привыкнуть.

В ушах звенит определенно лишнее, но какое-то отчаянное: «Руслан!!!», на которое я не ответил.

И что будет дальше — мы вдвоем с ней знаем.

Сажусь в машину. Подошва кроссовка ложится на газ и спускает в пол. Машина ревет и стоит. Указательный палец неподвижно замер на кнопке ручника. Ее нужно нажать, но меня заклинило.

Тачка буксует, сжирая тормозные колодки и портя резину. И я тоже все эти месяцы буксую ебейше.

В моей жизни всё повторяется — я знаю, что делаю неправильные, опасные, вредные, а то и сокрушительные вещи, но делаю… Делаю… Делаю.

Потому что она.

— Сука. — Выдыхаю и перестаю мучить машину.

Как прилежный третьеклашка, а не забитый с ног до головы чернилами девяностокилограммовый мужик, чинно складываю руки на коленях и смотрю в лобовое.

Ты думаешь я не хочу тебя забыть, мажорка? Честно, что ли?

Я изначально хотел от тебя как можно быстрее избавиться. Ей-богу, я только этого и хотел. Забыть тебя. Спихнуть. Успокоиться.

Вернуть себе себя, забрать назад безразличие, которые ты у меня нагло украла.

Возможно, ещё до первой встречи, посмотрев с фотографии. А может быть позже — в том кабинете автосалона на закате. Или еще позже — когда отдалась.

Или каждый раз, когда отдавалась. Улыбалась. Говорила что-то. Писала — я тут же в сети. Удивляла собой. Тихо крала меня у меня же. Покой крала. Спокойствие крала. А пичкала страхами и чувствами, которые я не просил. И которые я не вывожу.

Снова сижу в машине, пялюсь вдаль и всё ещё слышу гул охуевшего мотора.

Я каждый раз от тебя съебываю, как будто боюсь.

Или не будто.

Куда я спешу? Никуда.

И ты это знаешь.

От твоих глаз, в которых невозможно не считывать обиду. От твоей правды, которая не меняется.

Ставя точку в операции я был уверен, что между нами всё кончено.

Я был честен перед собой же, говоря, что желаю ей безопасной жизни где-то там, где ее смогут надежно спрятать, а меня рядом не будет.

Мне этого было бы достаточно. Я свою жизнь дожил бы обычной наемной гнидой. Так уж сложилось. Не всем цвести белой лилией, заманивать своим сладким запахом и лепестками вместо чайной ложки потом вынимать из черной груди душу.

Не всем улыбаться так, чтобы кишки на кулак мотало. Не всем так плакать, что хочется землю вверх дном перевернуть.

Но похуй. Больше всего в этой жизни я хотел бы, чтобы она села в первую машину. Чтобы ее успели спрятать. Чтобы никто не нашел. И я чтобы уже не нашел.

Она сильная. Физически пережила бы и морально вывезла. Меня ненавидела бы в той мере, в какой я заслуживаю. Но получилось, как получилось.

Чтобы выжить — ей пришлось снова со мной взаимодействовать. На меня… Полагаться. Мне — крутиться всё это время рядом, осознавая, какое я дерьмо.

Я и раньше делал по-настоящему ужасные вещи. Я оружие в руках «добра», но не добро. Мои методы за гранью, человеческие чувства я никогда не щадил. Вероятно, потому что сам их не знал, но с ней всё это в разы сложнее.

Чтобы мне было легче, она должна была быть другой. Но я сознательно прошел путь от дрогнувшего жалостью сердца до интереса. Я за ней наблюдал. Замер перед прыжком и даже пятился. Но совершил его, не осознавая последствий в полной мере. Это была охота, в которой капкан бросился на меня.

Я никогда не хотел испытывать привязанность к женщине. Они — слишком хрупкие, непредсказуемые и потребность в них развивается слишком сильная. Это уже зависимость, которую я заполучить, возможно, даже боялся. Не знал, почему, но не ошибся. Теперь я в курсе: иметь свою — в первую очередь это именно страшно.

Твой приговор всегда в её глазах.

За нее бояться и думать о ней — постоянное, изматывающее нервную систему, состояние. Представлять ее беззащитной и в опасности — пиздец, который парализует волю и делает непригодным к работе вроде как циничный, трезвый, заточенный на выживание мозг.

Таким, как я и Яровей, нельзя семью. Нельзя детей. Нельзя в любовь. Нас убьют рано или поздно. И детей наших тоже за то, что сделали мы.

Он это знал и всё равно влип в Викторию. Я тоже…

И тоже влип.

Забирая Лолиту из СИЗО, я не представлял, что мне с ней делать. Только то, что её жизнь — мое новое задание. Первое после последнего.

Куда её везти? В душе не ебал.

Как нам общаться — тем более. У меня был план. Я собирался отходить один.

Она меня жестко сломала и я очень-очень на нас с ней за это злился. Я хотел свободы, а получил удавку на шею.

Привез туда, где безопасно и тепло, а ещё красиво, как она привыкла. К любовнице. Бывшей. Да. Но что, если Марго — единственный мой человек, который что-то знает о нормальности?

У меня есть бабки, но я не в силах создать для нее замок с лилиями. Навыка нет. Понимания. А ещё условий. Настоящий я не умеет так, как она хотела бы.

Я много в чем для нее старался, не признаваясь в этом ни себе, ни ей, но по итогу всё хуйня. Она всё равно хочет от меня подальше.

Только и дистанция между нами тоже не держится. Я слетаю с нее раз за разом. Может проблема в этом.

Нахуя мне была самая крутая тачка? Лучше, чем у ее мажоров? Нинахуя. Но я хотел ее красиво прокатить. Ещё тогда я хотел соответствовать. Ещё тогда я раз за разом слетал.

Это невозможно. Я родился уже пропащим. А она родилась, чтобы быть королевой. И дело не в ее бате или матери, а лично в ней.

Внутри стержень. Взгляд до дрожи. Характер сильнее, чем у половины мужиков. Не плачет. Не просит. Не срывается. Не показывает настоящее лицо после предательства. Стойкая.

Только в спину мне летит ебучая ваза, потому что сил её нет меня видеть.

Сказать, что сегодняшний разговор, — это что-то неожиданное… Да нет.

Я все это время не обманывался. Не поймет она меня. Да и понимать там нечего сверх очевидной реальности: я использовал. Уничтожил. Переступить не смог.

А она не простит. Не примет.

Она и просто бандита рядом с собой не хотела. Она из тех, кто не прощает ложь, а я заврался.

Убедил себя, что похуй на чувства. Что цель одна — её сберечь. Что я тоже не в восторге от такой компании, а по факту то, что меня намертво привязало, это определенно не чистый страх.

Как хотелось её — так и хочется, а может сильнее. Скулы сводит. Хуй колом. Одному богу известно, с какой ностальгией возвращает в декорации из мерзкой лжи, где между нами-то всё было предельно честно. Но моим словам веры нет. Действиям — нет прощения.

И теперь её надо отпустить, но я не могу.

Напряженное тело немного расслабляется. Я бьюсь затылком о подголовник и смотрю на ебучие кусты. В висках пульсом бьется:

«До сих пор его хочешь? После всего, что натворил?»

«Я хочу его забыть.»

Это правда, которая четче некуда характеризует реальность.

И я хочу, мажорка. Очень тебя хочу.

Такими, как мы, она брезгует. Когда узнаёт меня настоящего — с каждым разом всё сильнее пугается и отвергает. Она влюбилась в шарм загадочного Незнакомца, но не во всю ту грязь, о которой он молчал.

Её прозрения — это узнать, что я бандит. Наемник. Предатель.

Мое — что больно видеть разочарование в чьих-то глазах.

Но это не злит, потому что она в своем праве, а я не могу ни заставить, ни оправдаться. Да и правда моя ей не нужна. А что нужно?

Свобода.

А как её дать, если я её жизнь никому не доверяю?

Викторию хорошо спрятали. Я узнал, где она, с большим трудом и совсем недавно. Это ли не сигнал, что верные Яровею люди остались и способны защитить? Да.

Но на Викторию мне как было похуй, так и есть, а с Лолой даже минимальный шанс провала заставляет паралич разлиться по телу.

Она делает меня уязвимым, как никогда. Но и таким гибким, сообразительным, мотивированным я тоже не был никогда. Таким… Сговорчивым.

Знали бы те, кто меня вербовал, что лучше всего со мной работают не бабки, не власть и не тачки. Не вертолет или личная яхта, не угроза посадки.

Тёлка.

Тёлка, о которую мое сердце споткнулось и разучилось биться безразлично.

Я не знаю, на кого я злюсь сильнее: на себя за ослиное упрямство или на нее за то, что не может просто ещё чуть-чуть рядом потерпеть. Я не знаю, что имел в виду под «потом» и сколько продлится «чуть-чуть». О чем будет следующий разговор, если все прошлые сорвались.

Кожу ладоней начинает жутко жечь. Уносит в вечер при свечах. Марго не дурочка: всё сделала специально. Она видит, что меня клинит. Думает, дело чисто в сексе. Хотела прогнуть Лолу. Смягчить и отдать мне. Не знаю, что говорила ей, но я настолько не хороший персонаж, что в тот вечер правда готов был взять, если дают, не разбираясь.

Только по-человечески. Нормально. Как изначально надо было с ней, если представить, что я просто увидел ее в клубе. Нашел номер. Написал.

Прежде, чем целовать принцесс, у них же спрашивают: можно или нет?

И я спросил.

Но каждый раз, когда я пытаюсь с ней иначе, она бьет прошлым по морде. Я для нее — навечно мразь. Она всегда будет держать в голове, что брал её для дела. Врал. Играл. Наебывал.

Это тупик. В нем не объяснишь, что если и врал — то себе. Что если расставлял ловушки — то все собрал конечностями и боками. Что наказал в итоге я себя, а она всего лишь невзначай одухотворила бездушного.

Тихое «я тебя люблю» будит ночами в холодном поту, чтобы не забывал, кого предавал. Совесть заедает и осознание, что проебал свой единственный шанс на нормальность, теперь со мной навечно. Уже и бить не надо. Самое яркое разлито чернилами внутри, за грудиной.

Но жизнь её я не проебу.

Если бы ты спросила, доволен ли я тем, как исполнил задание, Лолита, мне не пришлось бы врать.

Нет.

Спуская в речку машину с двумя телами, я думал: может самому туда и потом будет уже похуй? Просто понял: пока ты живешь — похуй не станет. Это мое наказание.

А убить тебя я не позволю ни им, ни себе бездействием.

***

Мое «потом» наступает очень быстро. Спешил я нахуй, Лол. Сходил — пора вернуться.

В моменте кажется, стало немного легче. Можно попытаться ещё раз с ней поговорить. Тихо. Мирно. Всё о том же. В голове даже в длинные предложения строятся вменяемые слова без мата, которыми я буду её убеждать не торопиться.

Первые несколько пролетов вверх я преодолеваю спокойно. Четко. Трезво.

Дальше — слетает планка.

Ты же пиздишь себе, Рус. И ей ты тоже снова пиздишь.

Твой контроль нужен не ей. Он нужен тебе.

Жму на ручку и снова попадаю в квартиру, дверь в которую она не удосужилась за мной закрыть.

Наорать хочется. Просто, блядь, хули ты такая беспечная?!

Стоит посреди коридора и собирает осколки.

Я иду по ним, кровожадно хрустя. Поднимает взгляд — вижу слезы. Сначала удивляется, потом глаза сужает.

Отставляет щетку и напольный совок. Натягивает рукав кофты на костяшки и ведет по щекам. Даже слезы из-за меня она стирает брезгливо.

— Пошел ты к черту, идиот! Дальше! Спеши! Отсюда!!! — Кричит, взмахивая рукой в сторону двери. Имеет в виду: поздно! Иди ты снова нахуй!

И я с ней согласен. Я весь в проебах. Но к ней подхожу вопреки.

Сжимаю плечи и разворачиваю лицом. Подталкиваю вглубь квартиры.

Мы вдвоем по осколкам и лужам. По цветам.

Под звон стекла, перевернув совок.

Лола врезается спиной в угол стены. Я вижу, как выбиваю дыхание из легких. Надо мягче. Надо. Было. Всё иначе.

— Ты никогда не думала, что я тоже хотел бы тебя забыть, Лолита?

Спросив, блуждаю взглядом по её лицу, а Лола пугается. Пытается отвести глаза. Ей кажется, хищнику вызов бросать опасно, но в реале уже похуй, тоже поздно.

Я черный, а ты белая. Так было всегда. И так будет всегда. Но всегда тоже ведь может быть разным, правда?

Тебе было интересно влюбиться. Я всё помню.

Сжимаю её щеки и заставляю подчиниться.

— Нет, блядь. Давай в глаза. Скажи, думаешь я не хочу тебя забыть? Да я проклинаю тот день, когда взялся за это ебучее дело. Я знать тебя не хочу.

С её губ срывается всхлип. Красивое лицо кривится.

Подаюсь вперед и задеваю губами губы. Хочется и съесть, и выебать. И чтобы рассмеялась. Писала сама первой. Ожила и потянулась. Трогала пальцами. Целовала губами. Вопросы задавала, а я рассказывал то, что никому и никогда.

Я хуевый, но я готов стараться. Я правда на многое готов.

Тонкие руки, которые научились со мной стрелять на убой, с силой вжимаются в мою грудь. Она толкает, а я двигаюсь ближе.

Поднимаются на плечи. Сжимают.

Я тоже — вдоль позвоночника спускаюсь вниз и, нырнув под бесформенные штаны, сжимаю самую зацелованную в мире предателем задницу. Толкаю её тело в себя. Её дрожь разливается по нам одинаково сильно.

На себя орать за забытую дверь не с руки. И это значит одно: я ещё большая гнида, чем ты думаешь, Лол. Жизнь со мной — это риск. Боль. Двойные стандарты. Я многое умею, но во многом — неизлечимый инвалид.

Ты однажды сказала, что любишь, помнишь? Научишь… Как правильно?

— Зачем тогда вернулся? — Она снова дает пощечину вопросом. С ней очевидное перестает таким казаться. Думаю, подобное она испытывала, когда ее мир перевернуло мое разоблачение.

Помню ли я, что играть влечение больше не надо? Да я блядь его не играл.

Вернулся зачем?

Чтобы честно тебе сдаться.

— Потому что, как бы ни хотел забыть, — уже не получается.