Глава 39

Руслан

Я совсем не оптимист. Я никогда не верил в лучшее, но однажды мне очень захотелось позволить себе к нему прикоснуться.

Теперь я знаю: это была хуевая идея.

Зная, как бывает, ещё сложнее снова лезть в дерьмо.

Я придумал себе, что мы с Лолой сможем приспособиться. Я не терял бдительность, но всё равно позволил себе немного… Расслабиться.

А может быть прямо-таки размечтаться.

Мечты — это то, чего у меня никогда не было. Что-то из того самого белого мира, из которого я украл себе цветок, чей сладкий аромат расползся по моей реальности, забравшись за все нараспашку открытые двери.

Что могло бы стать нашим с ней общим светлым будущим? Только без совсем нереалистичных представлений о том, что я открою цветочную лавку, а Ло займется кулинарией. Хотя… Готовить ей нравится. И получается вкусно. Почти так же, как делать минеты.

Но дело не в ней, а во мне.

Я — другой. Я уже натворил столько, что просто измениться по щелчку пальцев не выйдет.

Грехи тянутся за человеком. Я не пробовал исповедоваться, но, боюсь, в моем случае это уже не помогло бы.

За мной тянутся мои, а за ней — чужие грехи.

И наш максимум, возможно, состоял бы в полулегальной, полускрытой жизни, где рядом — всегда риск. Нас подстегивает страсть, секс, адреналин. Любовь, которую она признает, а я боюсь даже называть своим именем.

Но одно дело верить в то, что мы могли бы рискнуть вдвоем. Но с ребенком…

Меня никогда так сильно не вышибало. Зная почти всё о грязи нашего мира, на ноль умножило очень светлая новость: я стану отцом.

Лола ждала от меня адекватности, счастья в той мере, в которой я в целом способен, а у меня обрушился хрупкий, построенный на лживых надеждах, мир.

Таким, как я, нельзя мечтать. От таких, как я, нельзя рожать.

И рисковать нельзя, как бы я себе ни врал, что верю в фарт.

Ни ей одной, ни уже двоими рисковать нельзя.

Мне очень сложно осознать, что от нас с Лолитой произойдет новая жизнь (возможно, потому что раньше я всегда держал фокус на смерть: сеял её, а сам избегал), но ответственность перед будущей ней каждую секунду стучит пульсом в моих висках.

Ночами будят страшные сны, в которых не собственные пытки, не взгляды смерти мне в глаза, а сначала ее муки. Потом — уже их.

Я не знаком с совестью, но совесть и не собиралась со мной знакомиться, она просто обняла нежно… И начала душить.

К ней присоединилось еще что-то. Я думаю, это всё же любовь.

Только и любовь моя — тоже черная. Она проклятье для тех, кому адресована. И для меня заодно.

Моя любовь — это страх. Я тянусь к ней. Еще сильнее — к ней новой. Я запрещаю себе брать слишком много. Привыкать слишком сильно. Но каждый раз, как вижу, срываюсь и шлю свои обеты сдержанности нахуй.

Я ни на секунду не забывал, что угроза всё ещё существует, прилагая все свои усилия к тому, чтобы она хотя бы немного об этом забыла, но последней каплей стала слежка.

Хрупкие надежды на то, что там всё решится без нее не имели права рождаться, а убивать их было очень больно.

Принимать решение, которое принято было давным-давно, ещё больнее.

Но любовь — это боль. Пусть эта боль будет моей.

Развал не оставил свои планы. Я раздразнил его только сильнее, пряча её хорошо. Теперь она — это символ его абсолютной власти, который он хочет добыть.

Из падчерицы Яровея она стала чужой извращенной манией.

И решит эту проблему только смерть. Но если кто-то узнает про беременность… Запах невинности и крови сводит псов с ума.

По моим рукам идут мурашки, пальцы немеют.

Я снимаю их с руля, разворачиваю ладонями и смотрю, сжимая-разжимая кулаки. Руки сейчас выглядят и чувствуются словно не совсем моими.

В горле тесно. Голос, я уверен, хриплый.

Я быстро привык к хорошему.

Зря глотнул нормальности. Днем — встречи, сделки, кэш. Почти обычная, почти цивильная жизнь. Вечером — дом. Светлый. Теплый. Там пахнет вкусно. Нет водки и драк. Там ждут. Там любят, черт возьми. Любят и не боятся об этом сказать.

А я никак не могу отделаться от чувства, что всё это не заслужил.

Была ли альтернатива принятому мной решению? Бросить её, чтобы спасти — это жестокость или благородство?

Это всё такая чушь, на самом деле, потому что реальность не оставляет времени на праздные размышления о вечном. И выбора у меня правда не было.

Обычно я поднимаюсь по ступенькам быстро. Спешу туда, где ждут. Но сегодня подошвы свинцовые. Каждый шаг дается с трудом. Я не хочу ее слез, но и тянуть разговор — жестоко.

Я же уже всё решил. Я уже согласился снова вступить в игру.

Открываю дверь, лениво проворачивая ключ. Лола встречает меня, выглянув из кухни.

Мы сталкиваемся взглядами. В ее глазах первой всегда загорается радость, но в последние дни она только начинает вращать калейдоскопом очень понятный и неизбежный спектр, в котором первую скрипку играет тревога.

Она ко мне тянется, но это не значит, что ни черта не понимает и ничего не чувствует. Я в жизни не встречал людей с такой интуицией, как у Лолки.

Поэтому откладывать тоже смысла нет.

Из ее глаз по пространству серией вспышек разбегается страх. Взгляд слетает на мой подбородок. Я шагаю навстречу и протягиваю руку. Лола вкладывает пальцы и позволяет дернуть на себя. Обнимает. Подставляет мягкие губы моим грубым.

Я целую, пока могу её целовать. Глажу по спине и ягодицам. В тело упирается маленький, но твердый живот.

Сегодня мы целуемся не страстно, как бывает часто, а лениво и даже устало. Но всё равно никто первый не отрывается.

Я глажу большим пальцем прогнутую поясницу и даже в этом, мне кажется, делаю не так, чтобы идеально. Грубовато как-то. Суховато может.

Совсем принцем я не стану, к сожалению. Прости, моя мажорка.

— Сегодня без минета? — Она спрашивает, нежно трогая мои губы пальцами. Улыбается еле-еле. Я в ответ.

Коротко перевожу голову из стороны в сторону и целую подушечки.

Да. Давай сегодня… Без минета.

Прижимаюсь к кончику носа, она тянет за собой на кухню, я послушный. Я иду.

Здесь стол накрыт, а Лола всё равно берется суетится. Я знаю, что боится сесть со мной глаза напротив глаз.

Боится первых слов, после которых я уже не остановлюсь. Мне тоже страшно, но оттягивать бессмысленно.

— Лол, — зову её. Она даже не оглядывается. Делает вид, что очень занята.

До меня долетают отголоски её чередой вспыхнувших эмоций. Воздух вокруг колеблется. Её разбрасывает от злости до принятия, когда я терпеливо повторяю:

— Лол, подойдешь ко мне?

Кусает губы. Смотрит в столешницу, не моргая.

Взяв себя в руки, выдыхает и разворачивается.

Я снова протягиваю ладонь ей навстречу. Тяну к себе на колени. Она садится. Тонкие руки ложатся на шею. Глаза смотрят в мои немного сверху вниз. А я позволяю себе пусть немного, но ею любоваться, расслабленно запрокинув голову. Возможно, напоследок.

Я никогда не загадывал, сколько проживу. Но почему-то всегда был уверен, что недолго. Думал, ну тогда хотя бы ярко. Греб куда-то на пики. Прыгал с неба, смеясь законам физики и богу в глаза. Нырял. Гонял. Трахался. Стрелял. Кровь любил. И ненавидел тоже. Саркастично возвышался над этой вашей ебучей справедливостью.

А потом всё оборвала случайная встреча с человечкой, которая всего лишь хотела влюбиться.

Зато теперь я знаю, что любовь — это жертва. В моем случае — Тиваз. Допустимая жертва для достижения высшей цели. Моя высшая цель наконец-таки определена.

— Мне надо будет уехать, Лол.

Зрачки резко расширяются. Она перестает дышать. Сейчас происходит то самое ужасное, что она уже и сама давно поняла, прокрутила, но не приняла.

Мы вдвоем всё понимали, просто говорить боялись.

Зеленые глаза медленно заполняет влага. Пальцы сильнее впиваются мне в шею.

Тихо, и особенно ранимо звучит очень закономерное:

— Надолго?

Она не будет бросаться на двери и запирать меня в ванной. Она прекрасно знает, что всё это не имеет смысла.

Она будет очень злиться на меня за то, что принял решение сам. Мы же… Семья.

Но ещё мы — все же стая. И я её вожак.

— Я не знаю точно, — сам удивлен, как спокойно выходит ответить. И как боль в ее глазах преображается внутри меня в тепло. Она не доставляет удовольствия. Не тешит самолюбие. Наше расставание — это неизбежность. Я ее принимаю. Но я хочу греться о нее хотя бы в моменте.

— Зачем? — Лолита спрашивает ещё тише. Слеза спускается по дуге ее красиво-загнутых длинных ресниц и скатывается по щеке.

Я слежу за этим, будто вижу слезы в первый раз.

Ты из-за меня не плачь, мажорка. Пожалуйста, давай договоримся.

Стираю и глажу бархатистую щеку из самого дорогого в мире фарфора.

— Ещё одно задание, Ло. Небольшое.

Она меня ненавидит за решение и его жестокость, но все равно не отталкивает. Закрывает глаза на секунду, вдыхает прерывисто.

Борется там, внутри, но я заранее знаю, что победит в ней бунт. Набравшись храбрости, хмурится, отчаянно мотает головой и снова смотрит мне в глаза так, что током насквозь прошивает.

— Не надо. Ты закончил с заданиями. Ты помнишь, что закончил? Ты отдал все долги. Ты никому ничего не должен, помнишь? — Вычитывает, становясь причиной возможно нелогичной, но искренней улыбки, которая тухнет быстро, потому что правду от нее нет смысла скрывать.

Я киваю. Да. Ты права. Я отдал все долги, кроме одного. Вселенная — жестокая сука. Я даже не знаю, кто больше ненавидит: я ее или она меня.

Лола смотрит на меня, искренне требуя одуматься. Это трогает, но ничего не меняет. К сожалению.

— Они не отпустят так просто, Лол. У них десятилетия, а ты у меня одна.

Она снова мотает головой, сама не замечает, как крепко впивается в плечо.

— Ради меня не надо. Ты слышишь? Я все умею. Я всему научилась. Ты же видел. Я буду осторожной. Хоть десять. Хоть двадцать.

Видел. Будешь.

И я тобой очень горжусь.

Но мы вдвоем знаем, что этого недостаточно.

— А ради нее?

Она хотела вдохнуть, но не выходит. Сказать что-то в ответ — тоже.

Вот и у меня так, Лол.

Потому что любовь — это не выбор, а долг.