Глава 1. Обитель

Колесо телеги нырнуло в глубокую рытвину, и протяжно заскрипели деревянные спицы. Застонала и старая колымага, как медведь потревоженный в берлоге. Резкий рывок, всхрап пегой кобылы, и покатилась телега дальше по лесной тропе — по дороге купцов, охотников, бродяг и уличных скоморохов. Земля, размытая проливными дождями, вязкой грязью цеплялась за колеса и застревала в спицах.

И раздавалось в ночной мгле, дразня: «Не успеешь, смотри, не дышит он».

Мужчина лет сорока с бородой поседевшей инеем, с красными воспаленными от пыли и обреченности глазами, вздрагивал, пробуждаясь от дремоты. Он резко оборачивался, смотрел через плечо, пытаясь разглядеть в тусклом свете магической лампы лицо ребенка — сына.

Дышит, беззвучно шептали сухие обветренные губы — дышит. Дышит тяжело, глотая холодный лесной смоляной воздух, и выдыхает со стоном и болью. Старое потертое одеяло в заплатках колышется не ветром, а приподнимается грудной клеткой ребенка, чтобы опасть осенней листвой. Мужчина тоже выдыхает вместе с сыном: запах горечи и смирения витает в ночном лесу. Липкий страх крадется умелым хищником к сердцу возницы.

Не пропели еще накануне петухи, а Дерфор запряг пегую кобылу в телегу и тронул вожжи. Путь далек, а лес был опасен одичавшим голодным зверьем и разбойниками. Но, видимо, сама Велеса укрыла мужчину с его спутниками от злого глаза и хищного оскала, думал Дерфор, облизывая шершавым языком потрескавшиеся губы.

Ночь окутывала прохладой и дрожью, а рассвет наступил, дразня палящим солнцем. Соломенная шляпа с широкими полями дарила скупую защиту. Мужчина подносил тряпку к лицу, взмахивал ею, чтобы пот не застилал глаза. Некоторые капли — соленые и горькие — неуклюже падали на сухие губы.

И вновь резкий взгляд назад — на сына. Марьян был укутан двумя покрывалами, но его все равно бил озноб. Неизвестная в их селении болезнь унесла много жизней. Местная знахарка пару дней назад вынесла вердикт: «Копайте могилу, малец не проживет и трех дней!» Дерфор любил своих детей. Он не стал рыть могилу, а запряг кобылу в телегу и отправился в обитель велесок.

— Отец, вода во фляге почти закончилась.

Дерфор опустил плечи и закрыл глаза, не осмеливаясь взглянуть на дочь. Девочка сама вызвалась сопровождать отца и младшего брата. Келии не исполнилось еще и девяти лет, а жизнь уже заставила ее рано повзрослеть. Мужчина слышал, как урчит живот дочери от голода, ведь все что у них было на завтрак — это только похлебка, которая не могла насытить ребенка.

— Постарайся беречь воду, скоро мы доедем до обители, там и пополним запасы. Говорят, вода в колодцах обители чудотворная. Наберем фляги и отвезем немного маме с мальчиками.

— Отец, а жрицы… — девочка запнулась, соломенная шляпа — как и у мужчины — упала на ее глаза.

— Что? — нетерпеливо уточнил Дерфор.

Келия сняла шляпу, обнажив корявую стрижку. Она проглотила ком в горле и отрепетированным движением подравняла одеяло, с нежностью прикоснувшись к курчавым волосам брата.

— Они… сестры… они вылечат Марьяна? — прозвучал тихим шелестом бумаги ее вопрос.

Дерфор все-таки обернулся, смахнув сначала слезы своей грязной замусоленной тряпкой.

— Конечно, вылечат, — осевшим голосом пообещал он. — Голод закончится, земля начнет приносить урожай… все у нас будет хорошо.

— Как прежде? — с робкой надеждой спросила девочка.

— Как прежде, — солгал Дерфор воспаленными губами, проталкивая вместе со словами ком в горле.

На востоке разгорался рассвет, а люди уже толпились у ворот храма Велесы. Они замерли, затаившись, готовые броситься к воротам и молить с пеной у рта или с набитыми кошельками о спасении.

Колокола пели, и люди опускались на колени, склоняя головы перед суровой матерью Велесой.

Березы частоколом опоясывали храм — охраняя и отпугивая темные силы. Березовые ветви — олицетворение чистоты и невинности — устилали путь в загробный мир. Жрицы в голубых одеяниях невозмутимо следили за порядком и чужаками, зная, исцеление будет даровано лишь немногим! Севернее храма — на возвышенности — виднелись деревянные столбы с нацарапанными кое-как именами. Там покоились все те, кто раньше срока прошел березовой тропой.

Женщины — не способные зачать и выносить плод, мужчины — попавшие под влияние рогатого бога виноделия Прокуса. Калеки, которых приносили на богатых носилках, или же приносили стонущих на потертой парусине. Грудные дети слепые от рождения, немые и глухие. Преступники, отдавшие десятилетия жизни на каторжных работах, а теперь харкающие кровью и черной слюной… Они все были равны перед ликом великой богини Велесы! Ее милость была безгранична, как и ее гнев! Богиня-девственница и Матерь всех людей. У нее было много имен, но истинное одно — Велеса.

Среди разношерстного человеческого потока можно было увидеть обособленный островок. Людей — с красными волдырями, гнойными язвами, струпьями и маленькими красными веснушками на гниющих носах — обходили стороной. Красная смерть, пришедшая на смену чуме, забирала жизни тысяч людей! Заразившиеся, из-за страха быть изгнанными из своих домов, скрывали первые признаки хвори. Так болезнь кочевала из семьи в семью, из селения в город. Из сотен людей, жаждущих исцеления у врат, аудиенции у целительниц удостаивались десятки. Спасенные рассказывали о могуществе богини Велесы, но большинство больных были обречены умирать в страшных мучениях! Жрицы обители проповедовали о божественной сущности болезни, будто она была наказанием за свершенные преступления и грехи.

За пределами королевства ученые и маги изучали болезнь, пытались предугадать ее появление, стремительное распространение и необычное протекание. Смерть десятка магов и сотни целителей не остановила исследований, но пока было получено больше вопросов, нежели ответов.

Служанки храма у врат исподлобья смотрели на бедняков и нищих, и с улыбками встречали аристократов и богачей. Равные в загробном мире души, при жизни они имели разные привилегии. Золото диктовало правила далекие от равноправия великой Матери!

Бедняков служанки отправляли к послушницам и юным жрицам. А тех, у кого кошельки были набиты звонкой монетой, принимали мудрые жрицы, слава о которых гремела по всей Полевии, и даже за ее пределами. Мертвых к жизни жрицы не возвращали, но случаи исцеления неизлечимых болезней то и дело заставляли сомневающихся склонить колени перед ликом Велесы.

Одинокие странники, покинувшие Полевию, в грязных тавернах и борделях рассказывали о прозрении слепых и возвращении речи немым. За кувшин вина и прелести портовой девки они взахлеб, давясь слюной и вином, рассказывали, как калеки бросали костыли, а заболевшие красной смертью одним прикосновением жрицы-настоятельницы исцелялись. Достаточно было поставить страннику второй кувшин вина, и можно было услышать историю о том, как у преступников отрастали отрубленные уши и носы. После третьего кувшина проповедник утверждал, что видел эти чудеса собственными глазами, и что каждый человек, желающий попасть в царство мертвых, обязан преклонить колени перед Матерью!

Имя богини Велесы было известно и за пределами небольшого королевства Полевия. Но только здесь ее власть была безгранична! И ни одна другая вера не могла соперничать с возросшим влиянием культа. Пять храмовых комплексов сосредоточили в руках настоятельниц огромную власть. Да и в каждом городе и деревушке стояли небольшие часовни, чтобы верующие могли покаяться в грехах перед святым ликом. На пороге часовни можно было встретить — чиновника, со взяткой в грудном кармане, судью, который отправил на каторгу невиновного, вдову, избавившуюся от плода, мужчину, возвращающегося из постели любовницы к законной избраннице… За один золотой или пригоршню мелочи можно было купить искупление! И только нищие покупали искупление молитвами и постом, ведь им нечего было пожертвовать богини кроме искреннего раскаянья…

Днем жизнь жриц протекала на глазах прихожан, но внутренний устой велесок был скрыт от посторонних. Настоятельница хранила в секрете древние церемонии и обряды! И хотя жрицы имели имена, для прихожан они были сестрами — безликими и безголосыми, ибо в каждой велеске была частица богини. Предать сестер или храм — означало предать Велесу! Наказание к провинившимся женщинам было сурово, но и оно проходило за закрытыми дверями. Все дни жрицы проводили в молитвах, а треть года постились. Их пища была простой, а обжорство порицалось. В первый месяц нового года каждая велеска получала три наряда — два повседневных платья и одно для праздничных церемоний. Жрицы не носили украшений, не имели они и личных вещей. Каждая вещь в храме принадлежала Велесе, как и сами женщины! Жизнь служительниц была суровой — лишенной веселья и смеха. И все-таки всегда находились женщины, мечтающие посвятить жизнь Велесе! А в последние годы желающих надеть голубую одежду жриц стало больше, ведь сама королева Полевии — Ольга — стала прихожанкой велесок! Она постилась вместе с сестрами, соблюдала культовые праздники и три раза в неделю работала в столичном храмовом комплексе наравне с другими жрицами. Изменился и королевский двор. Теперь вместо обильных яств царские обеды отличались скупостью блюд и их простотой. Странники в тех же тавернах рассказывали, что королева сняла парик и заплела волосы в косу, а вместо платьев с глубоким декольте стала заказывать закрытую одежду, не позволяющую разглядеть даже тень ложбины на груди.

Придворные фрейлины, не пожелавшие следовать за своей королевой в ее вере, сменились суровыми велесками, которые сопровождали Ольгу в храм и направляли ее в королевских буднях.

Верховная жрица Полевии стала ближайшей подругой королевы. Упрямые слухи твердили, что велеска была вхожа даже в спальню царской четы. И король, который восходя на престол одинаково благосклонно или безразлично относился ко всем культам, в последние годы стал явно выделять целительниц, введя верховную жрицу в совет при монархе.

Неожиданно проснувшаяся вера венценосных супругов была вполне объяснима. Долгие годы монаршая чета пыталась подарить Полевии наследника. Придворный маг и королевский лекарь только разводили руки в стороны, мол на все воля богов, которые, однако, не спешили прислушаться к молитвам монарха. Кто-то утверждал, что король не искренен в молитвах. Сплетники сразу же были арестованы, лишившись языков, они были отправлены на каменоломни, что заставило замолчать уцелевших.

Именно тогда появилась молодая настоятельница велесок. В течение месяца она как рядовая просительница приходила в белый дворец, добиваясь аудиенции у короля. Справедливый и мудрый король Неомир занимался важным государственным делам — он то пропадал на охоте, то развлекался с личной гвардией, устраивая показательные бои. Но однажды монарх решил, что он посвятит целый день аудиенции с верными подданными. Среди тех, кого принял король, оказалась и молодая настоятельница. В отличие от мага и лекаря, жрица пообещала, что через год королева подарит наследника королю! Настоятельница была так убедительна, что монарх открыл двери опочивальни для велески. И в конце года радостный и счастливый король вынес на обозрение толпы наследника.

Так и началось восхождение Велесы! Неомир приказал в каждом селении возвести часовни и молиться за здравие наследника. А верховная жрица, проживающая в столице, стала наставницей наследника, а затем членом королевского совета!

Служители других культов, если и были недовольны, то благоразумно решили держаться в стороне от распрей. Они помнили случаи из истории, когда во благо одной религии запрещались другие культы. Порой насаждение одной веры сопровождалось кровью и смертью…

Здравомыслящие люди королевства не хотели возрождения мракобесия и темных веков. Они не могли заглянуть в завтрашний день. Знай они, что ждет Полевию в будущем, то, возможно, они смогли бы возродить любовь короля к потешным боям и охоте…

Но мысли посетителей у ворот храма были заняты не историей и туманным прошлым, не интересовало их и будущее Полевии или королевской семьи. Исцеление — вот что занимало их умы. Толпа не редела, хотя солнце уже коснулось горизонта. Люди знали, что завтра один из двенадцати великих праздников, а значит храмовые ворота будут закрыты.

Дерфор тяжело вздохнул, грязной тряпкой протер вспотевшее лицо. В очередной раз он, превозмогая боль в ноге, взобрался на старую телегу. Передняя ось покосилась: не оставалось надежды, что телега дотянет до дома. Но сейчас Дерфор был озабочен состоянием сына. И мысль «дышит — не дышит», продолжала жужжать назойливой мухой в его мозгу. Мужчина взглянул на сына. Казалось, он спал, не замечая палящих солнечных лучей, жалящих осами его кожу. Лицо его было изуродовано темно-серыми пятнами, кожа посинела. Марьян задерживал дыхание, будто это был его последний вдох, а потом, заглотнув воздух, он начинал тяжело и прерывисто дышать. Каждая секунда промедления перед вдохом, заставляла замирать сердце его отца от страха, а тяжелое дыхание рвало душу от боли. Дерфор боялся, что, когда дойдет очередь до его сына, тот умрет прямо в телеге. А ведь он обещал жене, что привезет домой здорового ребенка. Дерфор прикусил свою грязную тряпку, чтобы не закричать вслух. Прошлый год был засушливым. Мука, каши, ягоды, грибы — это было все, что могла позволить себе крестьянская семья. Мясо они не ели уже несколько месяцев. Но Дерфор не решался зарезать несчастную корову, понимая, что детям требуется молоко, хотя подлая тварь давала не больше шести литров в день. Жители небольшой деревушки молились, чтобы в наступившем году засуха миновала их. Еще один засушливый год, и деревня опустеет, а жители умрут от голода и болезней. Не помогут ни король, ни богачи, ведь на их столах яства не исчезают… Злость и безмолвная ярость охватила Дерфора! Он трудился в поле до седьмого пота, от рассвета до заката, и все же его семья бедствовала! Почему же Велеса не желала помочь всем своим детям, а не только тем, кто родился на белой перине? Почему… беззвучно шептал мужчина, чей запал уже прошел. Дерфор обреченно опустил плечи, сгорбился, а его лицо стало серым от боли. Отчаянье оказалось хуже голода и засухи, оно изнутри пожирало его, когтями рвало его душу. Долгие годы Велеса не даровала им с женой детей. Дерфор разругался с родичами, но не оставил Янину. Так неужели Велеса не услышит сейчас? Неужели она захочет отнять свой дар?

Дерфор посмотрел по сторонам. Куда только Келия запропастилась? Ведь он послал ее за водой, колодец неподалеку, куда же она пропала? Видимо, как всегда глазеет по сторонам. Дерфор спрыгнул с телеги, едва не подвернув здоровую ногу. Очередь не продвинулась, вздохнул он, и его надежду смыло волной…

Жрица-настоятельница храмового комплекса Феодора недовольно взглянула на посетительницу. Та, в роскошном и модном платье, обмахивалась веером, пытаясь скрыть любопытный взгляд, скользящий по комнате и самой настоятельнице.

Феодора была наслышана о ночных увеселениях городских матрон, и сейчас она чувствовала легкое раздражение. Посетительница не выглядела больной или умирающей. Обилие косметики на лице женщины превратило ее в фарфоровую куклу: живыми на лице были только глаза.

— Что тебя привело ко мне? — продолжая хмуриться, спросила Феодора.

Меер сложила веер, не торопясь спрятала его в небольшую сумочку. Она, уже не таясь, посмотрела по сторонам. Просторная комната для посетителей, суровое убранство, вместо удобных кресел жесткие стулья. Она скосила взгляд на сиденье настоятельницы и разочаровано вздохнула: жрица восседала на стуле. Меер пожалела об импульсивном решении, которое привело ее в обитель. Но ее съедало любопытство, свойственное каждой женщине — так ли невинны и аскетичны эти молящиеся сестры, проповедующие отказ от земных благ и соблазнов, которые могли быть довольно приятны. К тому же муж Меер твердил ей, что культ Велесы обретает власть, и лучше проявить лояльность, по крайней мере пока верховная жрица вхожа в королевскую опочивальню. Последняя мысль заставила посетительницу сжать зубы, чтобы не прыснуть от смеха. Порой муж бывал довольно мил, когда забывал о своих карьерных поползновениях.

Меер на удивление обладала сильным здоровьем, ни одна хворь к ней не приставала, так что не было повода проникнуть в храм и утолить свое любопытство до этого дня. Меер облизала пересохшие губы. Она привыкла, когда ее встречали бокалом вина и закусками, заискивали перед ней, зная каким богатством обладает ее муж.

— Прости, сестра-настоятельница, моя проблема столь незначительна, я и не думала, что буду иметь честь предстать пред твоими очами.

Жрица жестом остановила высокую речь гостьи, ни один мускул не дрогнул на ее лице, лишь нетерпение и скука звучали в каждом слове.

— Вереница посетителей не убывает, — напомнила она. — Говори, что привело тебя в храм.

Меер покраснела, под тяжелым взглядом жрицы ей стало неуютно, как будто настоятельница могла заглянуть ей в душу. Она едва заметно покачала головой, отбрасывая последнюю мысль. Она и впрямь не ожидала, что предстанет перед самой жрицей-настоятельницей, о чьей религиозности знали в округе, как и о ее нетерпимости. Впрочем, что она теряет? Пара пожертвований, и велеска отпустит ей грехи, невзирая на свои убеждения и веру.

— Я пришла за зельем, чтобы избавиться от того, что я понесла в чреве.

Настоятельница, прищурив глаза, разглядывала посетительницу. В этом году велеска разменяла пятое десятилетие. Она была некрасива, возможно потому, что ее губы были всегда поджаты, а тело, не зная мужских ласк, было сухим и костлявым.

— Следуй за мной! — приказала Феодора глухим голосом.

Меер едва догнала жрицу в огромном зале, стены которого украшали изображения богини Велесы.

— На колени, — приказала настоятельница.

Меер испуганно рухнула на колени, догадавшись, что Феодора привела ее в молитвенную комнату, в которой собирались жрицы и послушницы. Настоятельница первой преклонила колени и теперь, поднявшись, стряхнула несуществующую пыль с подола белоснежного одеяния.

— Что ты видишь? — грубо спросила она, указав на полотно за своей спиной.

Меер отпрянула от настоятельницы, сверлящей ее своим пронзительным взглядом. С опозданием она поняла, что имел ввиду муж, когда говорил, что скоро в Полевии все изменится. На картине за спиной велески была изображена женщина, кормящая младенца.

— Это жизнь! Велеса благоволит женщинам и детям, но она беспощадна к тем, кто пытается уничтожить ее дар. Сама Велеса сохранила себя чистой и непорочной, она не познала греховности зачатия младенца, не познала мук рожающей женщины. Непорочная дева… и в то же время Мать всех людей.

Меер опустила голову, медленно шествуя за жрицей, которая забыла о людях, дожидающихся за воротами храма. Настоятельница проповедовала о постулатах культа Велесы, о второй сущности богини, которая была не только жизнью, но и проводником в мир мертвых.

Меер захлопнула двери кареты, тяжело дыша от бега! Когда храм остался позади, она расслабленно откинулась на удобные подушки и припудрила лицо. Меер поблагодарила богиню Весту, за то, что не успела открыть главную тайну велеске, — понесла она не от мужа, который в столице искал аудиенции у короля. А так как у любовника была рыжая шевелюра, и все его отпрыски наследовали от него огненные волосы, объявить будущее чадо истинным наследником черноволосого мужа было невозможно. Меер прикоснулась ладонью к плоскому животу. Она ценила свою красоту, рано ей было заводить детей. Но если пророчество мужа осуществится, то Меер была готова в следующее посещение храма рассказать той же настоятельнице грустную историю о том, как она потеряла ребенка, которого возжелала всем сердцем.

Меер обернулась, чтобы взглянуть на обитель. Строения, храмы и часовни. И главная цитадель и оплот веры — деревянная церковь, увенчанная двадцатью двумя главами, размещенными ярусами. Солнечные лучи падали на купала, создавая серебряные узоры. Двадцать два перерождения Велесы. Именно столько раз Богиня ступала на землю обычной смертной, чтобы нести свое ученье в мир.

Меер окликнула кучера.

— Поворачивай, — приказала она. — Вези меня в храм Весты…

И только к ночи, избавившись от младенца и выпив кувшин вина с настойкой, снимающей боль, Меер призналась самой себе, что больше всего напугало ее в настоятельнице. Это взгляд Феодоры, в котором за всеми постулатами и не высказанной яростью, скрывалась обычная человеческая похоть.

Дерфор с вечера ничего не ел. Скудный запас еды закончился в дороге, а часы на храмовой башне безостановочно продолжали бег. Полчаса и врата храма закроют, чтобы лишить людей спасения. Мужчина молился Велесе, молился, как никогда в жизни, надеясь на спасение сына. Он видел в толпе других детей, он видел отдельную группу тех, кто был заражен красной смертью, но в его сердце не было сострадания к другим! Сын умирал на его глазах! И все, что чувствовал состарившийся за несколько дней мужчина — боль и страх.

Юная послушница указала на телегу Дерфора. Он прочел еще одну молитву, осторожно поднял сына и последовал за девушкой.

Половина лежаков под навесом опустела, ведь на лечение одного пациента уходило до получаса. Послушница указала на кровать, а затем бегло осмотрела мальчика. Она прошептала над ним молитву, положив ладонь на его лоб. Марьян забился в агонии, из его рта хлынула кровь, пачкая подол послушницы.

Дерфор рухнул на колени, с болью в глазах взирая на сына, истекающего кровью.

— Прошу тебя, позови жрицу. Спаси моего сына.

Послушница неуверенно покачала головой, жрицы были заняты, а мужчина, судя по его телеге и одежде, едва сводил концы с концами. А ведь на содержание храма требовались деньги, и пока верховная жрица не добилась финансирования от короля, настоятельницы сами изыскивали способы пополнить казну храмов.

— Уже поздно, если он доживет до послезавтра, приводи его, — безразлично сказала послушница, отворачиваясь от мужчины как от надоедливой мошки. Она лечила больных с раннего утра. И отвлеклась лишь раз, чтобы принять похлебку из овощей. Все, о чем мечтала послушница, это несколько минут покоя, чтобы сбалансировать силу. К тому же вид смерти давно уже стал для нее привычен — люди были смертны!

Дерфор схватил пальцами кровавый подол послушницы.

— Умоляю тебя, я могу заплатить.

Девушка, которой едва исполнилось двадцать лет, отрицательно покачала головой. Она лечила именем богини, но спасти всех было невозможно! Кто-то умирал на пороге храма, кто-то по возвращению домой, а чудеса, невзирая на слухи, были редкостью в обители.

— Приходи послезавтра, — повторила она, отворачиваясь, ей пора было готовиться к вечерней молитве.

Дерфор боялся отпустить подол одеяния послушницы, опасаясь, что ему не удаться ее уговорить помочь. И она уйдет, скользнув безразличным взглядом по Марьяну и другим больным, так и не получившим жалкого внимания велесок.

Над Дерфором, все еще стоящим на коленях, склонилась жрица. Ее одежда была нежно-голубого цвета: она отличалась от серого бесформенного одеяния юной послушницы.

— Не позорься человек, — сказала женщина, чей голос охрип от сотни произнесенных за день молитв.

Он было протянул руки и тут же уронил их. Мужчины не смели прикасаться к инициированным целительницам, тем более грязными окровавленными руками.

— У меня есть плата, — неожиданно выдохнул он, вспомнив о Келии, — девочка восьми лет. Я отдам ее служанкой в обитель!

Жрица остановилась. Храм разрастался и слуг не хватало, ведь настоятельница платила им сущие гроши. А ребенок, с детства приученный к услужению, никогда не покинет обитель.

Велеска вернулась к кровати и взглянула на мальчика. Она отдала несколько приказов послушнице, и та спешно побежала за травами.

Дерфор то задерживал дыхание, то кусал губы до крови. Он почти уже заикнулся о том, что поспешил с обещанием… Как он посмел распоряжаться жизнью Келии? Один взгляд на сына, и он опустил голову. У него не было выхода, ведь его сын умирал! Жрица протянула склянки, объяснив сколько капель и когда давать ребенку.

— Осталось семь минут, приведи девчонку.

— Вы… — Дерфор испуганно сглотнул. — Вы ведь не обидите ее? — прошептал он.

— Ты предложил плату, а Велеса не отдает то, что принадлежит ей, — грозно объявила жрица.

Он, прихрамывая, побрел к телеге. Его сердце разрывалось от боли и принятого решения. Но пути назад уже не было. Одна жизнь была платой за другую.

Келия расчесывала гриву старой лошади, что-то шепча ей на ухо. Девочка была худа — кожа да кости. Хламида едва держалась на ее худеньких плечах. Жена перешила ее десять дней назад, но с тех пор она еще похудела. Грязные волосы были коротко подстрижены кухонными ножницами и теперь топорщились в разные стороны. Черты лица у Келии были правильные. Она всегда выделялась среди других деревенских детей, за что они ее и не любили. Настороженные зеленые глаза следили за отцом, который осторожно устроил сына в телеге. Дерфор заботливо укрыл мальчика покрывалом, изъеденным молью, страшась встретиться взглядом с дочерью и не осмеливаясь сказать, что он отдал ее в услужение в храм. Он неуклюже солгал, что Келии придется остаться в обители на несколько дней, а потом он за ней вернется. Она рассеянно кивнула, ведь она учуяла аромат, который доносился из кухни храма. Келия мечтала о наваристом супе, ведь за весь день она съела только черствый кусок хлеба и желудевую кашу, от которой воротили нос даже свиньи.

Но все же она ощутила странную тревогу, когда огромные ворота захлопнулись прямо за ней, отрезая ее от вольной жизни.

— Пойдем, — окликнул ее незнакомый голос.

Келия взглянула на служанку в черном балахоне. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы рассмотреть пышнотелую великаншу. Женщина Келии не понравилась с первого взгляда, впрочем, и сама девочка произвела не лучшее впечатление, в чем успела быстро убедиться. Великанша, недовольная тем что худосочная моль не шелохнулась, поспешно наклонилась, схватила огромной ручищей тонкое прозрачное запястье девочки и потащила ее за собой.

— Меня зовут Грей, для тебя дана Грей. Ко всем слугам — кто старше тебя и послушницам — ты должна обращаться — дана, к жрицам — госпожа. Никогда не смей начинать разговор со жрицами первой, отвечай, если они зададут вопрос. Все поняла?

Келия отрицательно покачала головой, пытаясь вырвать руку из медвежьей хватки женщины.

— Я все равно уеду отсюда через несколько дней, — прошептала она, хотя ее голос был слаб от недоедания и усталости.

Дана Грей рассмеялась.

— Твой отец отдал тебя в храм служанкой, — объявила она, наслаждаясь эффектом, которые произвели ее слова.

Келия остановилась, недоверчиво мотнула головой и дернула слабой рукой. Грей удивленно фыркнула, не понимая откуда в этом тщедушном теле взялись силы?

— Ты лжешь! Он приедет за мной через несколько дней. Он обещал! — выкрикнула девочка, пытаясь вырваться на свободу.

Грей подняла руку, и прежде чем Келия успела уклониться, служанка звонко ударила ее по щеке. Она рухнула на колени, ее глаза увлажнились от непролитых слез. Келия до крови прокусила губу, чтобы не разрыдаться, но она успела заметить удовольствие, мелькнувшее на лице великанши.

— Никогда не смей обвинять меня во лжи, мерзкая девчонка! Твой отец оставил тебя, он заплатил тобой, чтобы вылечить сына. Так что тебе предстоит провести всю жизнь в этом храме. И поверь, эта участь лучше, нежели бы ты осталась в миру. Вместо того чтобы стать добычей какого-нибудь мальчишки-свинопаса на сеновале, ты сохранишь свою чистоту, служа Велесе.

— С чистотой ты погорячилась, дана Грей, — заявила молоденькая служанка с родимым пятном на щеке. — Ты посмотри на эту девку, от нее воняет как от выгребной ямы, а в ее волосах, наверное, копошатся блохи. Не веди ее в барак, не хватало еще, чтобы она заразила нас блохами. Госпоже-настоятельнице это не понравится!

Келия метнула свирепый взгляд на служанку, но слова о том, что она не заразна, застряли в горле, когда она осознала, что великанша ее не обманула.

Ее продали как вещь! И никто за ней не приедет. Никто и никогда!

— Я не останусь здесь, — прошипела Келия. — Я не рабыня! Откройте ворота…

Тельма приоткрыла рот от удивления. Она попала в храм год назад. Из-за ее уродства никто не пожелал взять ее в жены, да и в богатых домах от девушки брезгливо отворачивались, когда она приходила наниматься служанкой. Так Тельма и оказалась в храме. Надежда на то, что одна из жриц смилостивится над ней и избавит ее от родимого пятна и косоглазия, скоро угасла. Одна из жриц жестоко высмеяла ее, заявив, что они лечат от хворей, а если боги пожелали дать ей подобную внешность, значит им так было угодно. Тельма смирилась с судьбой, с каждым днем становясь сварливей, затаив злость и обиду на весь мир. Она ненавидела тех, кто был наделен красотой, и любила перемыть косточки другим служанкам, не смея, однако, злословить о послушницах.

Грей фыркнула.

— Тебя никто не отпустит. Твой отец отдал тебя Велесе. Если ты сбежишь, то тебя найдут и вернут. Тогда ты и узнаешь о другой стороне богини, когда твою спину изуродует кнут. Келия больше ничего не сказала, понуро опустив голову, она отправилась за служанкой, потеряв в этот день частицу истинной веры. Ее короткие волосы были отстрижены наголо, тело нещадно вымыли, местами содрав грязь с кожей. Келия не проронила ни слова. Без возражений она надела жесткую колючую ткань. И ее настроение не улучшилось, когда она получила горячую похлебку, кусок хлеба и стакан родниковой воды. Келия за пару минут завершила трапезу. Она глотала хлеб, не прожевывая, а затем собрала каждую крошку со стола, не забыв облизать пальцы. Другие слуги наблюдали за ней с брезгливостью, считая ее дикаркой и голодранкой.

Келия после скудного ужина все еще была голодна. Но, задрав подбородок, она делала вид, что ее не трогают презрительные взгляды служанок. Они просто не знают, что такое голод, решила она. Неожиданно кто-то тронул ее за плечо. Это была девочка-подросток, дочь одной из служанок. Не говоря ни слова, сутулая шатенка протянула кусок хлеба. Келия жадно уставилась на подношение.

— Это мне? — уточнила она, страшась, что ее обвинят в воровстве, если она выхватит предложенный хлеб из рук незнакомой девочки.

— Бери, я сыта.

В эту ночь Келия долго ворочалась на узкой кровати, прежде чем заснуть. Но и ночью кошмары не оставили ее. Видения прошлой жизни, фантазии, услышанные легенды и сегодняшний день. Все переплелось между собой, оставляя шлейф разочарования.

Но Келия еще не знала, что прошлые беды и испытания меркнут перед тем, что ее ожидало в обители.