ГЛАВА 17

Стрегон на какое-то время словно окаменел, машинально пытаясь нарисовать в уме картину произошедшего. Некстати вспомнил, как пацан обмолвился, будто хотел ополоснуться после ночи. Зная эти места, как собственный дом, Белик наверняка безошибочно отыскал речку (которая, кстати, на картах почему-то не указана!), спокойно отмылся, пока Курш отправился на охоту. Прилег на травку, наслаждаясь заслуженным отдыхом… Вот тут, похоже, это и было. Какое-то время малыш дремал, не зная о крадущемся за ним по пятам медведе, а потом… потом у него не осталось шансов: бросок косолапого бывает настолько стремительным, что даже чуткий олень не всегда успевает увернуться.

Что случилось дальше, догадаться нетрудно: заслышав шум, Белик вскочил, глухо чертыхаясь и хватаясь за нож. Наверняка какое-то время еще держался, потому что действительно был очень ловким и гибким. Может, даже сумел ранить зверя, но справиться с ним было бы не под силу даже герою из сказки. У самого обрыва мальчишку все-таки зажали в угол, хватанули челюстями… не зря там так много крови… а потом медведь не удержался на кромке, и они вместе рухнули в бурный поток.

Стрегон сжал челюсти и помчался вдоль берега, до рези в глазах высматривая над водой знакомую вихрастую голову. Чем Торк не шутит? Вдруг Белик еще жив? Вдруг его отнесло дальше, хотя, конечно, шансов, что медведь выпустил добычу, почти нет… но все-таки. У пацана чудесный «нектар» в мешке остался, у братьев тоже немало мазей припасено… травки, корешки редкие… Выходит, вылечат или заказчика попросят помочь: тот наверняка сумеет задержать маленького проказника на этом свете, вопреки воле Ледяной богини. Только бы был жив, только бы не захлебнулся и кровью не истек, только бы…

Стрегон вихрем промчался по краю обрыва, пару раз едва не сорвавшись в воду. Настороженно оглядел один берег, другой, но следов нигде не нашел. Затем ринулся ниже по течению, приближаясь к бурным порогам, издалека заприметил на той стороне какую-то плотную массу, зацепившуюся за острые камни. С бешено стучащим сердцем кинулся туда и… успел увидеть, как с обрыва в поток воды и разноцветных брызг, раскинув руки, как крылья, медленно падает хрупкая, хорошо узнаваемая фигурка.

— Белик! — Стрегон тихо застонал, когда мальчишка кувыркнулся в воздухе и сломанной куклой рухнул прямиком в бушующий водопад. Оттуда донесся тихий вскрик, тут же заглушенный ревом воды, промелькнула заляпанная бурыми пятнами сорочка. Затем пацана развернуло в полете, и он с размаху ударился о скалы, мгновенно пропав в бурлящем водовороте.

Стрегон на мгновение зажмурился. Все плохо. Глупо. Нелепо. Потратить столько времени на поиски, с трудом терпеть всю дорогу насмешки и издевательства. Так быстро привыкнуть и теперь потерять этого ненормального пацана?!

Какое-то время полуэльф стоял на месте, пережидая глухое отчаяние. Затем глубоко вздохнул и, кинув последний взгляд вниз, где из пенных волн медленно выплывало распластанное на воде тело, пошел искать подходящий спуск.

Стрегон потратил почти полчаса, чтобы обойти водопад и отыскать приемлемую тропку. Еще какое-то время ушло на то, чтобы найти проход к реке. С трудом его отыскав, полуэльф немного поколебался, но на другую сторону решил перебраться дальше, где река поспокойнее и посмирнее, и только тогда, когда отыщет тело. Спешить ему стало незачем: с такой высоты да с теми ранами, что оставил медведь, нечего и надеяться, что у пацана есть шансы выжить. Косолапого он тоже не опасался: его явно швырнуло на камни еще раньше, чем Белика, поскольку наверху туши не было видно, а на другой берег зверь точно не выходил. Значит, кувыркнулся с обрыва вместе с мальчишкой и вряд ли снова сможет безнаказанно нападать на беззащитных детей.

Наемник тяжело вздохнул, со смешанным чувством покосившись на уютно утроившийся в ладони меч, но тут же отвел взгляд: серебристая рукоять неожиданно стала жечь руку, словно он только что обменял ее на чужую жизнь. Неравный обмен. И неправильный, как весь этот лес, вся эта нелепая жизнь и еще более нелепая судьба, от которой никто, увы, не убежит.

Приглушенные голоса он заслышал внезапно: у воды звуки разносятся быстро и далеко. Так далеко, как, пожалуй, нигде больше. Сперва полуэльфу показалось, что наконец наниматель объявился, потому что раздавшийся возле воды мелодичный смех был похож на трель эльфийского колокольчика, но потом Стрегон настороженно прислушался и оторопело замер. После чего стрелой сорвался с места, с колотящимся сердцем выскочил на ближайший пригорок, жадно всмотрелся в противоположный берег, где изгиб реки образовывал уютную заводь. Пару мгновений ошарашенно таращился, не в силах вымолвить ни слова, а потом в каком-то изнеможении опустился прямо на землю.

— С ума сойти… Но как?

Увиденное потрясло его настолько, что Стрегон долгое время просто сидел, глядя перед собой. Молча следил за тем, как живой и невредимый Белик деловито снует по лужайке, развешивая на ветвях свои штаны и сорочку, которые только что отстирал от крови. Как теплится в ямке небольшой костерок, где на толстых прутьях готовится свежее мясо. Как довольно суетится под деревьями расседланный Курш, с немалыми усилиями выволакивающий из воды тяжелую медвежью тушу. Как пацан с усмешкой косится, но дает возможность другу вдоволь наиграться. Как звонко смеется, когда грамарец неловко цепляется добычей за какой-то корень и едва не падает, тщетно пытаясь высвободить огромную медвежью лапу…

Сам Белик при этом выглядел здоровым, полным сил и поразительно добродушным, будто и не падал какое-то время назад с обрыва. Вернее, падать-то он падал, но, похоже, лишь оттого, что ему просто захотелось. Да еще покувыркался в воздухе в свое удовольствие и покружился, лежа на воде, как морская звезда на песчаном дне, — раскинув руки и ноги в разные стороны и отчего-то совершенно не собираясь тонуть. Кажется, с медведем все было не так, как выглядело на первый взгляд. Кажется, этот странный пацан ранил зверя, а не наоборот?

Сейчас Белик снова был чистым и умытым, с еще влажной кожей и небрежно отброшенными назад мокрыми волосами. Надел новые штаны и шелковую сорочку, расшитую по вороту причудливыми узорами. Только рукава и штанины высоко закатал, чтобы было удобно. Благодаря измененному зрению Стрегон сумел рассмотреть, что загадочный рисунок на его коже имеет не изумрудный, а сочный алый оттенок. И в действительности не заканчивается на правом плече, а сперва дразняще выглядывает из-под ворота сорочки, затем пропадает внизу и выныривает наружу уже из-под левой штанины, истончаясь на узкой лодыжке изящной эльфийской вязью. Но, что изумляло больше всего, на шее у мальчишки висел кожаный шнурок, который Белик раньше скрывал и на котором равномерно покачивался подозрительно знакомый треугольный камешек. Гладкий, тщательно отполированный, в центре которого виднелась полуистершаяся от времени руна.

Стрегон, как ни напрягал глаза, все же не смог ее разглядеть. Понял только, что камешек точно такой же, какой, по традиции, носили братья и какой ни один здравомыслящий человек не посмеет надеть не по праву. И это открытие вместе с неожиданно обнаружившимся пацаном поразило его настолько, что он не только не пошел навстречу, но напротив — инстинктивно подался назад, под прикрытие густых зарослей, и навострил уши.

— Вот видишь, Курш, — наставительно заметила Белка, искоса поглядывая на скакуна. — Иногда надо делать какие-нибудь безумства, чтобы сбросить накопившееся напряжение.

— Грр! — недовольно фыркнул грамарец, наконец-то высвободив проклятого мишку, после чего цапнул тушу зубами и уверенно поволок к кустам.

— Знаю, что тебе не нравится, когда я рискую. Но, честное слово, иногда на меня находит какое-то помутнение. Если не вытравлю вовремя, могу сорваться и кого-нибудь зацепить. А ты же не хочешь, чтобы из-за этого пострадали люди?

— Грр!

— Вот и я не хочу, — вздохнула она, закончив с одеждой. — Траш слишком многое мне передала, чтобы это не сказалось. Порой мне просто необходимо побыть одному и устроить что-то дикое. Например, сигануть головой вниз с обрыва или побороться со здешним лесным хозяином. Прости, что я убил его без тебя, но он не оставил мне выбора — налетел, дурак мохнатый, лапой шарахнул, да еще и пасть раззявил, будто я ему мошка какая. Вот я и не сдержался.

Курш сердито засопел, раздирая клыками добычу, на которую рассчитывал сам, но что теперь сделаешь? Хорошо хоть он успел ее выловить из воды, пока туша не уплыла, иначе пришлось бы опять охотиться.

Белка тем временем уселась у костра, скрестив ноги и подтянув поближе мешок, вытащила подарок Крикуна, а затем бережно развернула лоскуты. Со вздохом повертела в руках причудливые ножны, сделанные из мелких чешуек, смутно напоминающих новый доспех Стрегона. Хмыкнула при виде клейма — гномий молот на фоне семилучевой звезды. Осторожно провела пальцем вдоль изящно изогнутой гарды и, увидев возле навершия золотой ободок в виде свернувшегося кольцом дракона, покачала головой:

— Он еще и изумруд сюда вставил… Торк! У нас, конечно, в роду особое отношение к драконам, но мне и одного вполне достаточно. Курш, глянь-ка! — Осторожно высвободив узкий, всего в половину ладони, и длиной в две ладони клинок, она многозначительно присвистнула. — Ого! Аконит! Да не простой, а с какой-то примесью…

Стрегон судорожно вздохнул: подобный клинок — поистине королевский подарок. А ножны отлично смотрелись бы рядом с его новым доспехом, потому что оказались сделаны из чешуи того же змея, названия которого полуэльф еще не знал. Только здесь чешуйки были мельче и подобраны одна к одной — ровные, идеально повторяющие друг друга, матово поблескивающие и словно бы… закаленные?

— Ну, питон — это я понимаю, — задумчиво повертела подарок Гончая. — Даже понимаю теперь, почему в последние годы ничего не было слышно о больших змеюках… Интересно, сколько это стоило Браду и нашему Крикуну? Но вот узор пока не признаю. Курш, ты видишь? Я бы сказал, что это аконит, если бы тут не было вот этих зеленоватых прожилок. Вон идут, вдоль самой кромки, как раз за рунами защиты и имени. Но их, как правило, только ушастики вплетают в свои клинки, да и магия нужна высшего уровня — никак не ниже хранителя. Но чтобы Крикун пустил кого-то в свою кузню да еще и попросил помочь, такого просто не бывает! Надо будет потом узнать у нашего ворчуна, кого из остроухих и сколько времени он пытал, чтобы добыть эту великую тайну. Правда, нож хорош. Даже, я бы сказал, один из лучших, что он когда-либо делал. И знаешь что? Пожалуй, я этого коротышку все-таки прощу, потому что медведя этот клиночек разделал совершенно бесподобно.

Курш всхрапнул, выражая неудовольствие.

— Да брось, — поморщилась Белка, когда грамарец сердито толкнул ее плечом. — Ничего бы со мной не случилось. Лучше мясо глянь. Как там? Дошло?

Скакун послушно обернулся и принюхался.

— Грр.

— Не вздумай пробовать! — неожиданно обеспокоилась она. — А то получится, как с рыбой, и мне опять придется есть сырое! Курш, убери оттуда нос!

Грамарец смущенно попятился. А Белка вернула клинок в ножны, снова закутала его в лоскуты и убрала в мешок. Но к мясу так и не притронулась — неожиданно засмотрелась на левую руку, где на безымянном пальце поблескивало изящное колечко в виде свернувшегося кольцом дракона, сжимающего зубами крупный изумруд. Долго смотрела, внимательно, тоскливо. С таким странным выражением, что затаившийся на другом берегу Стрегон даже нахмурился.

— Я так устал, Курш, — вдруг посетовала она, зажмурившись. — Столько времени… каждый час — как день, а год — как век… Ни знака от него, ни весточки, ни слова… Только и знаю, что живой, да и то, даже в этом уже до конца не уверен…

Курш немедленно бросил медведя и одним громадным прыжком оказался рядом. Успокаивающе заурчал, улегся возле хозяйки, оберегая и заботливо согревая; даже сунул морду под ее руки, с любовью заглянул в огорченное лицо, всем видом уверяя, что поддержит, поможет, будет ждать вместе с ней столько, сколько потребуется. Хоть день, хоть год, хоть целый век. Всегда, пока жив. Всегда, пока позволяет она. Что бы ни случилось. Как бы ни повернулась жизнь. Никогда ее не бросит, не оставит и не предаст.

Белка прерывисто вздохнула:

— Не знаю, сколько я еще выдержу, малыш: чем дальше, тем труднее мне держать себя в руках. Порой вспыхиваю, как сухостой во время лесного пожара. Того и гляди, кого-нибудь разорву за неосторожное слово. На орехи смотреть не могу — больно. Поклялся, что не притронусь больше, пока он не придет. Мечусь по лесу как бешеный зверь, не разбирая дороги. От меня даже эльфы уже шарахаются. Гномы держатся подальше. Ни один человек долго не выносит… Кажется, что я теряю себя, малыш. Кажется, от меня уже ничего не осталось. Будто я снова заживо сгораю от этой проклятой крови, но поделать ничего не могу — пока его нет, с ней приходится справляться в одиночку. Без его огня она почти все время кипит, и там опять столько ненависти, столько злобы, этого проклятого бешенства, что только боль немного и отрезвляет. Только она отодвигает безумие. И запах крови, который я так ненавижу. Как раньше. Теперь вместо того, что было, вместо того, кем был когда-то я, опять остался лишь Белик — неразумный, язвительный пацан, у которого нет ничего, кроме него самого…

Грамарец жалобно заскулил.

— Прости, — неожиданно отвернулась Белка, пряча лицо. — Я знаю, что ты все чувствуешь. Знаю, что тебе тоже больно. Конечно, ты не виноват. Ты его почти и не помнишь. Просто я надеюсь, каждый день надеюсь, что когда-нибудь узы все-таки ответят. Что наш дом снова проснется и скажет: Таррэн вернулся, нашел это проклятое лекарство. Наша стая снова оживет, и все будет, как раньше: я, он, Траш, Каррашик… Ну и ты, конечно.

— Грр?

Она слабо улыбнулась и обняла голову верного друга.

— Куда ж я без тебя? Ты один у меня, считай, и остался: мальчишки всегда заняты, у Милле полно своих забот, Эл по уши в делах, Крикун из Лунных гор еще полвека не выберется, а от остальных приходится все время держаться подальше, чтоб ненароком не убило… Проклятая магия! Раньше медом пахла только одна эта дурацкая броня, но теперь, когда у меня появился перстень, руны словно с ума сошли. Кажется, этот запах пропитал меня насквозь: волосы, кожа… Я даже со старым другом не могу спокойно посидеть за кружкой пива! Только ты меня и выносишь… А иногда вообще кажется, что я совсем один и никто никогда мне уже не поможет…

Белка крепко зажмурилась, уткнувшись в густую гриву, а Курш жалобно запищал, не зная, как ее успокоить и ободрить. Он только прижался теснее, жарко задышал в шею, хорошо зная, что это немного смягчает ее тоску. Чуть-чуть, но согревает болящее сердце, позволяет ненадолго отвлечься от сомнений. Вот и сейчас, посидев несколько минут в полной неподвижности, она отерла расстроенное лицо, встряхнулась. Уже совсем по-другому потрепала могучую холку. Вновь появился стальной блеск в глазах. Белка потянулась к жареной медвежатине, от которой уже шел запах подгорелого мяса, откусила, к чему-то прислушалась, а потом невесело хмыкнула:

— Дурацкий у него вкус, да? Но мне до сих пор кажется, что я насыщаюсь лишь тогда, когда знаю, кого, чем и как именно убил. Давай-ка доедай и поедем, проведаем наших бравых молодцов. А то у меня такое чувство, что нас обыщутся, если не заявимся в ближайший час. И будут долго пытать насчет моего рациона даже тогда, когда я честно скажу, что не ем человечину.

Курш немедленно подскочил, зная, что времени на вдумчивое насыщение у него уже не будет. Торопливо вонзил клыки в медвежью тушу, рванул и сразу заглотил огромный кусок, не жуя. Но хозяйка вдруг покачала головой, отложила прут с недоеденным мясом, а потом достала из-за пазухи эльфийскую флейту и улыбнулась.

— Подожди немного, малыш. Я не собираюсь бежать прямо сейчас. Да и хотел же тебе сыграть, верно?

Белка улыбнулась, когда Курш восторженно взвизгнул, мигом забыв про добычу. А затем прикрыла глаза и поднесла флейту к губам, потому что не имела привычки нарушать свои обещания.

В лагерь Стрегон вернулся еще более растерянным и озадаченным, чем уходил. Вопросы роились в голове, как голодные муравьи — многочисленные, важные и суетливые. Причем за последние пару часов их стало в несколько раз больше, чем раньше.

Под недоумевающими взглядами побратимов он молча перекусил, беззастенчиво опустошив котелок до самого дна. Услышал возмущенный вздох Лакра и почувствовал неодобрение остальных, но только отмахнулся: Белик все равно не притронется. Кусок пирога, оставленный для них обоих, наемник, правда, не взял, зато неожиданно задумался, по какой причине мальчишка старается не приближаться к людям.

С едой все ясно — любит свежее и пойманное своими руками; отказывается от угощения только по той причине, что не желает быть нахлебником; ест редко, но помногу, если судить по количеству жарившегося на костре мяса, и при этом отчего-то не желает, чтобы о его странностях знали посторонние.

Ночи он тоже проводит в одиночестве — то ли по той же причине, по какой взвился намедни из-за прикосновения, то ли вообще привык быть один. Еще он ловок и силен, чего с виду даже не скажешь. Руки у него худые, но поразительно крепкие, словно стальные пруты. Пацан совсем не боится рисковать. В лесу чувствует себя как дома. Спокойно ориентируется на местности, отлично зная такие редкие в здешних краях местечки, как тот схрон или особо защищенная полянка, где им довелось однажды остановиться.

Он очень неглуп, хотя зачем-то постоянно паясничает. Остер на язык, не лезет за словом в карман. Неплохо знает историю этих мест, особенно то, что касается Диких псов. Явно благоволит Гончим и уважает их. Как всякий воин, ценит и признает хорошее оружие. Ножами владеет, вероятно, с не меньшей ловкостью, чем ложкой. Насчет остального пока неясно — он очень скрытен. Но не зол по природе, хотя временами умеет быть невероятно жестким. Имеет очень странных и влиятельных друзей среди людей и нелюдей, но зачем-то ищет уединения. Способен на преданную дружбу. Однако редко бывает по-настоящему откровенным и за внешней бравадой умело скрывает какую-то давнюю, отнюдь не притупившуюся с годами боль, которая временами сводит его с ума.

И эта флейта… Стрегон никогда прежде не слышал, чтобы на ней кто-то так играл. Даже проведя немало времени среди перворожденных, не раз слушая, как играют наученные этому трудному искусству человеческие барды, внимая игре эльфов, смертных, полукровок, он и подумать не мог, что одной мелодией можно выразить так потрясающе много. Свою боль. Сомнения. Печаль… Белик умел открывать в музыке свое сердце и умел тронуть чужую душу так, как это ни у кого и никогда не получалось. Не зря даже взбудораженный Курш благоговейно притих, когда над водой полилась мелодия эльфийской флейты. Не зря бросил вожделенное мясо и с немым обожанием следил за тонкими пальчиками хозяина.

Стрегон и сам долго не мог прийти в себя. А неловко пошевелился только тогда, когда последние ноты уже отзвучали, а встряхнувшийся Белик решительно встал.

Конечно, нельзя лишать человека права на тайну. Нельзя заставить его признаться в том, во что он не желает посвящать чужаков. И нельзя насильно вызвать чье-то доверие.

Стрегон уже успел убедиться: Белик, если не хочет чего-то делать, никогда не станет, как бы на него ни давили. Но в то же время если решил, то уже не отступится. И не важно, чем это будет грозить ему самому. Не важно, каких трудных решений это потребует. Ясно одно: он никогда не бросает слов на ветер и не обещает того, чего не сможет выполнить. Умело прячет свою настоящую суть под маской дурашливого сорванца, искусно играет на чужих чувствах, охотно изучает других, испытывая при этом какое-то необъяснимое удовольствие. Но сам настойчиво держится в стороне. Не доверяет, не ищет дружбы, не стремится оказаться ближе, чем может себе позволить. И это, как ни странно, вызывает смутное желание все изменить. Как молчаливый вызов. Как брошенная на землю перчатка. Аромат древней тайны, который дразнит чуткие ноздри и вынуждает стремиться вперед. Заставляет не обращать внимания на едкие речи, прощать дерзости, закрывать глаза на подколки и вызывает невероятно острое, ничем не объяснимое желание понять, почему так происходит.

Стрегон задумался настолько глубоко, что на какое-то время выпал из реального мира. И даже когда из-за дальних деревьев выступили три молчаливые фигуры, закутанные в длинные плащи, он не сразу сообразил, что наконец-то дождался тех, ради кого отправился в столь долгое путешествие. А пришел в себя лишь тогда, когда вернувшийся Белик с извечным недовольством в голосе бросил:

— Слава тебе господи… Явились! Стрегон, вон те три зеленых стручка и есть типы, которых ты искал?

Во внезапно наступившей тишине наемник упруго поднялся, прислушался к громко заколотившемуся сердцу, попытался рассмотреть лица под низко надвинутыми капюшонами, а потом, буквально на секунду опередив побратимов, с нескрываемым почтением наклонил голову:

— День добрый, сэилле.[24]

Наниматель, выйдя из тени, коротко кивнул.

— Здравствуй, Стрегон, — властно бросил он. — Далеко же вы забрались.

— Прошу прощения. Нам показалось неразумным держаться на виду.

— Вижу. Понимаю. Одобряю твой выбор.

— Та-а-ак, — неожиданно нахмурилась Белка, заслышав мелодичный голос незнакомца. — Мне показалось или тут действительно запахло эльфятиной? Да не простой, а редкостной?!

Курш недовольно заворчал. А Стрегон внутренне похолодел: боги, да что же вытворяет этот мальчишка? Перворожденные всегда слыли непревзойденными бойцами и крайне опасными существами. Никогда не спускали неуважения или пренебрежения к своим персонам. А Белик за мгновение успел их смертельно оскорбить! При этом нанявший их эльф был действительно очень опасен.

— Что это за дерьмо?! — громко возмутилась Белка, словно не заметив, как побледнели лица ее спутников. — Стрегон, ты почему не сказал, что с вами будут ушастые?

Лакр с тихим стоном закрыл глаза. Ну все. Худшего нельзя было и придумать. Терг обреченно сжал кулаки, а остальные только сглотнули, когда тяжелые взгляды эльфов уперлись в раздраженно сплюнувшую Белку.

— Зар-р-раза! Не ожидал я от вас, никак не ожидал. Ну, сволочи… И ты, рыжий, даже не намекнул… Э-эх, надо было вас сразу к стенке ставить и трясти, как хмера — оленя… Курш, идем-ка отсюда! Для чего нам нужны эти хмыри? Я не нанимался вести никаких ушастых. С меня и шестерых недотеп довольно. Если б люди, я б еще стерпел, но это… С детства не переношу ушастых! Счастливо, господа, было очень неприятно с вами познакомиться!

Перворожденные издали какой-то странный звук, когда она, схватив свой мешок, взлетела на спину грозно оскалившегося грамарца и решительно направила коня к лесу. Стрегон даже подумал: не сдержатся эльфы, швырнут в спину чем-нибудь острым, и поминай как звали. Да и виданное ли дело — оскорблять эльфов? В лицо, при всем честном народе! Да еще так страшно, как это умудрился сделать неугомонный пацан!

Стрегон даже приготовился перехватить чужой клинок, прыгнуть, закрыть мальца собой, начать что-то объяснять, чтобы перворожденные успели успокоиться, но наниматель неожиданно тихо вздохнул:

— Подожди, Бел…

— Что такое? — изумилась Белка, стремительно обернувшись.

— Не уходи. Пожалуйста. Нам надо поговорить.

Курш споткнулся на ровном месте и растерянно замер. Эльфы тревожно застыли, со странным выражением уставившись на напрягшуюся Белку. А братья, уже приготовившиеся к бойне, ошарашенно разинули рты.

— Так! Я не понял, откуда… Эй! А чего это мне знаком твой голосок?! — вдруг насторожилась она. — А чего это вы все морды прячете? Непорядок… Ну-ка, ушастики, дружно подняли ручки и сняли капюшоны! И живо, пока у меня есть желание выяснять ваши личности!

Под оторопелыми взглядами наемников эльфы без возражений открыли свои лица — поразительно красивые, отмеченные знаками несомненной власти и печатью внутренней силы. Наниматель и двое его сопровождающих были черноволосыми, как все обитатели Темного леса. С уверенными движениями воинов, прекрасно знающих, с какого конца браться за меч. С раскосыми зелеными глазами, в которых отсутствовал даже намек на раздражение. С решительными волевыми лицами. Каждый был вооружен удивительной ковки парными мечами.

Тот, что слева, оказался совсем молодым: лет двести, не больше, что для перворожденного — самая пора взросления. Но в его глазах уже сейчас тлели красноватые огоньки, выдающие потомственного мага. А правильные черты лица с безупречно выточенными скулами, идеально ровным обводом губ и гладкой алебастровой кожей носили слишком уж явные следы сходства с Изиаром, чтобы знающий человек мог хоть на мгновение усомниться в их близком родстве.

Второй эльф выглядел гораздо старше и имел цепкий взгляд телохранителя. В отличие от молодого этот эльф не обладал изысканной утонченностью черт. Это был воин, а не маг. И белесый шрам на левом веке, пересекающий бровь, лишний раз это доказывал.

Однако оба перворожденных моментально терялись на фоне своего рослого спутника: заказчик даже сейчас держался так, словно остальные были лишь незначительным дополнением к его персоне. Смотрел властно, жестко, прицельно. И такая мощь плескалась в его глазах, что от нее хотелось убежать, спрятать голову в песок, чтобы не почувствовать на себе даже легкую тень неудовольствия. Как это ни парадоксально, лицо его казалось каким-то невзрачным для перворожденного. Оно смотрелось чужим по сравнению с бездонными изумрудами, в глубине которых бушевал настоящий вулкан. И именно эти ужасающе притягательные глаза сейчас внимательно смотрели на раздраженного пацана: долго, открыто, пристально. Но что особенно поражало: в этих глазах, несмотря на прозвучавшие оскорбления, до сих пор не отразилось даже смутного намека на гнев.

— Оп-па, — ошарашенно застыла в седле Белка, переводя изумленный взгляд с одного темного эльфа на другого. — Картис?! Тебя каким ветром сюда занесло?!

— Здравствуй, Раиррэ,[25] — почтительно поклонился старший эльф со шрамом на веке.

— Ничего себе сюрпризы! Вот уж кого не ожидал увидеть… Как ты решился выбраться из чертогов? Тебя что, выгнали?!

— Нет. Приказ владыки Л’аэртэ.

— Та-а-ак… Кажется, я перестаю вообще что-либо понимать. Ланниэль, а ты?!

— Здравствуй, Бел. Меня отец прислал, — тепло улыбнулся молодой эльф. — Велел привет тебе передать.

— Линии? Он что, спятил? — окончательно растерялась Гончая, а потом сползла с седла, напрочь позабыв про судорожно хватающих ртом воздух побратимов. — А чего зовом не позвал? Что у него вообще случилось, раз вы вдруг бросили все дела и приперлись сюда?

— Нам нужен Ходок, — тонко улыбнулся наниматель, с нескрываемым удовольствием изучая ее хрупкую фигурку. — И кажется, двух лучших ситтов братства все-таки хватило для того, чтобы его найти.

Белка вздрогнула от звука мелодичного баритона и подошла вплотную, непонимающе, но вместе с тем со странным ожиданием всматриваясь в неправильные черты лица, которые никак не соответствовали его удивительным глазам. А они сейчас не выглядели опасными. В них, против всех правил, не было раздражения, злости или ярости. Там не горело неудовольствие. И даже сомнений почти не осталось. Только искреннее облегчение, нескрываемая радость от встречи и необъяснимая, какая-то отеческая нежность, которую сложно было ожидать от столь властного существа.

Белка вдруг нахмурилась, точно зная, что не раз слышала этот голос раньше, что уже смотрела когда-то в эти исполненные внутренней силы глаза. Готова была поклясться, что никогда прежде не видела его лицо, но Картис и Ланниэль явно казались слабее своего спутника. И начальник личной охраны темных чертогов, лучший клинок Темного леса, признанный мастер боя даже среди перворожденных, которого она каких-то три века назад всего за две минуты уложила на лопатки, и младший сын старшего хранителя безоговорочно признавали за своим спутником право повелевать. Склонялись перед его силой и были готовы на все, чтобы сохранить в неприкосновенности его жизнь, честь и его настоящее имя.

Белка еще раз посмотрела на нанимателя, стараясь взглянуть в эти глаза глубже, понять, отчего разница его истинного «я» по сравнению с внешностью оказалась так велика. Наконец все-таки смогла заглянуть под искусственно наведенную личину. Неожиданно поняла, кому могли подчиняться столь высокопоставленные особы, а потом ошеломленно моргнула.

— Тиль?

— Здравствуй, малыш, — облегченно выдохнул владыка Л’аэртэ. — Я так долго тебя искал…