Глава семнадцатая

Дорога до коттеджного посёлка на этот раз показалась мне бесконечной. Я старалась дышать глубже и следила за тем, чтобы от возмущения из моих ноздрей не повалил пар. Выходка Любарского взбесила меня, выбила почву из-под ног.

Бросил меня и уехал! Вот так вот просто! А как же всё то, что было между нами ночью? Или для него это ничего не значит? Ну так я объясню ему, что он не прав. Не на ту напал. Пусть глядя в глаза скажет мне, чтобы я убиралась.

Правда, мне пришлось отложить разборки на неопределённый срок, поскольку проблемы начались уже на въезде в посёлок. Видите ли, меня не хотели впускать на территорию, поскольку «Эрик Викторович сегодня никого не принимает».

Николаю — тому самому охраннику, который привёз меня, — пришлось за меня поручиться и взять ответственность за нарушение распоряжения Любарского на себя.

Я даже резко зауважала Николая. Почти никто в наше время не хочет брать на себя ответственность; всем подавай гарантии и страховки.

Акции Николая как мужчины в моих глазах выросли ещё выше, когда нас таки пропустили, и мы наконец оказались по ту сторону забора.

Правда, там нас ожидало очередное препятствие: теперь уже в виде личной охраны Любарского.

— Эрик Викторович сегодня никого не принимает, — трижды ответил на наши просьбы двухметровый верзила с монументальными плечами и огромными кулачищами.

Николай не разочаровал меня и в этот раз, достав из кармана специальный телефон и позвонив Эрику Викторовичу по внутренней связи, предназначенной для форс-мажорных ситуаций.

Я слышала, как Любарский кричит, хотя слов разобрать не могла. Николай лишь кивал и загадочно улыбался.

А через пару минут у ворот появился хозяин дома. Эрик был явно в состоянии аффекта, поскольку в прямом смысле слова орал на охранников, которые отказались меня впускать.

— Так ведь ваше распоряжение... — всё же подал голос один из дежурных, но Любарский глянул на него так, что тот чуть не присел.

— Как вы могли подумать, что к Юлии Николаевне это тоже относится?! — гремел Эрик, и я уже начала опасаться за его психику. — Юлия Николаевна может появляться здесь беспрепятственно в любое время дня и ночи!

Охранники, которых мне стало даже жаль, переглянулись. А я почти всё простила Любарскому за его слова. Но всё-таки почти.

— Юля, что-то случилось? — Эрик вёл меня за руку в сторону дома. — На тебе лица нет.

«Ага, а на тебе будто есть!»

— Да, случилось, — кивнула я.

— Что? Он обидел тебя, да?

Теперь я увидела, как лицо Любарского стало буквально серым. Ничего-ничего, пусть продолжает думать, будто я такая вся нежная фиалка, и меня легко обидеть.

— Да, обидел, — невозмутимо солгала я.

— Что он сделал? Что сказал?

— В том и дело, что ничего, — пожала плечами я. — Вообще не стал разговаривать! Сбежал!

Всё же в рай мне не попасть, тут без вариантов. Я получала искреннее удовольствие при взгляде на растерянную физиономию Любарского.

Мы уже входили в дом, а Эрик остановился и заглянул в моё лицо.

— Юля, я... Прости меня.

Я подняла бровь, гипнотизируя собеседника взглядом.

Двери за нами закрылись, и я вплотную придвинулась к Любарскому. Видела, как расширились его зрачки, и нарочно посмотрела на его губы. Слышала, как сбилось его дыхание.

— Трус!

Резко бросила ему в лицо, отстранилась и пошла вглубь гостиной.

— Юля, я не трус!

Он догнал меня и схватил за руку. Я подтолкнула его к дивану, заставила сесть и устроилась на его коленях лицом к нему. Почувствовала, как тёплые ладони Эрика легли на мою спину и даже попытались спуститься чуть ниже, но я остановила его взглядом. Мы ещё не всё выяснили.

— В таком случае, что за концерт ты устроил, Эрик?

— Я не хотел быть третьим лишним, — помрачнел он. — Просто не мог. С ума сходил от ревности.

— Да что ты говоришь! — меня переполняли нежность и сочувствие, но я изо всех сил старалась это скрыть. — Сам придумал, сам расстроился?

— Юля, что он сказал?

— Понятия не имею. Я не видела Горячева, передумала встречаться с ним. Зато пообщалась с его нынешней пассией, той самой, с которой он прижил ребёнка на стороне. Смотрела на неё и думала: «Что я делаю здесь?! Это явно не моё место!»

— А где твоё место?

— Здесь, — я провокационно поёрзала и почувствовала, как член Эрика всё сильнее напрягается.

— Юль...

— Ну что ты заладил?

— Я тебя хочу. Прямо сейчас.

— Сначала расскажи про третью силу, а там посмотрим.

— Третья сила — это любовь. Я думал, что ты это поняла. Я влюбился в тебя как мальчишка, потому и не мог тебя принуждать ни к чему.

— А я и так поняла, но разве могла отказаться от того, чтобы услышать признание из первых уст?

— Ты выйдешь за меня?

— Ты должен был спросить об этом утром! Вместо того, чтобы отправлять меня невесть куда. Но так и быть, на первый раз я тебя прощаю. Выйду.

Я слезла с колен Эрика, но лишь для того, чтобы быстро раздеться. Любарский смотрел на меня во все глаза. Затем я стянула с него футболку, а после сдвинула его брюки и выпустила на волю свидетельство его крайнего возбуждения.

Оседлала, вцепившись в плечи Любарского, и начала двигаться, постепенно ускоряясь. Эрик застонал и прижался затылком к спинке дивана.

— Даже если ты загонишь меня в гроб, Юлька, знай: я умер от счастья, — прерывисто выдал он.

Что ж, так оригинально мне в любви ещё никто не признавался, но другого мне и не хотелось.

...Мы с Эриком поженились через месяц. Свадьба была достаточно закрытая, как и последующая наша совместная жизнь.

Больше всего мы ценим общество друг друга и наших детей, погодков Миши и Алины. Это настоящее счастье! Из гостей самые частые и самые желанные — родители, а также дочь Эрика с семьёй.

Из «Беты» я уволилась, сняв с себя полномочия директора, и работаю теперь в «Оптиме». Убедила Эрика отказаться от рейдерства, даже от того, которое является вполне законным.

Я очень люблю своего мужа и бесконечно уважаю его. Он — моя сила, моё спокойствие, и в то же время, беспокойство; мой разум, и в то же время, моё безумие. Любарский же боготворит меня.

Что касается Горячева — его жизнью я намеренно не интересуюсь, хотя знаю, что «Сигма» процветает. До Гриши мне нет никакого дела. Хотя... Я очень благодарна Горячеву.

Ведь если бы не он, я не встретила бы Эрика и никогда бы не узнала о том настоящем и неподдельном чувстве, которое стало теперь моей жизнью.

КОНЕЦ