Глава 10 · Цифирные сказки

Боярыня медленно, с невероятной грацией, плывёт к нам, и толпа пирующих инстинктивно расступается, как вода перед кормой корабля. Служанка что-то невнятно бормочет, но я не слышу.

— Не утруждай себя извинениями, Аринка. Вижу, боярин человек предусмотрительный — сумел увернуться. — Её голос напоминает перезвон хрусталя: мелодичный, но в то же время резкий, с безупречной чёткостью. Девушка смотрит на меня прямо, не смущаясь.

— Позволь мне загладить неловкость моей глупой девки, хоть ты и избежал купели. Татьяна Никитишна Сорокина.

Она обронила своё имя, словно оно увесистей любого драгоценного камня. Чувствуя, как земля медленно уходит из-под ног, собираю остатки воли и дарю ей лёгкий, но не лишённый изящества поклон.

— Искать вину там, где нет умысла, — дело неблагодарное, боярыня. Фёдор Алексеич Смирнов, — представляюсь в ответ.

Идеальных губ Татьяны касается лёгкая улыбка, и это напоминает трещинку на гладком льду.

— О тебе разве что глухой не слышал. Рада познакомиться с человеком, чей ум ценят при дворе выше, чем древность рода.

Комплимент от Татьяны я складываю в самое укромное место своего разгорячённого сердца. Я, совершенно не зная, о чём говорят с такими девушками, собираюсь ляпнуть глупость, но Татьяна прощается и направляется к одному из столов, словно поняв моё смятение. Замечаю, как поглядывают на неё бояре, но заговорить никто не решается. Остаток пира я провожу, украдкой наблюдая за ней и перебрасываясь редкими фразами с другими гостями.

Я понемногу освоился в новой роли и привожу документы по дворцовому снабжению в образцовый вид. Где можно — совершенствую систему управления, ехидничая про себя, что стал первым эффективным менеджером на Руси. Подозрительность и неприязнь ко мне со стороны знати никуда не деваются. Я решаю бороться с этим их же оружием — бюрократией. Ввожу единую форму описи товаров на складах, избавившись от трёх разных дьяков, которые десятилетиями «теряли» муку и соль.

А ещё тайно от князя устраиваю «аудит» в Постельничьем приказе, отвечавшем за царское бельё. Оказалось, на одну простыню уходит шесть аршин холста — хватило бы, чтобы одеть полроты стрельцов. Когда я с невозмутимым видом подношу отчёт Телепнёву-Оболенскому, тот фыркает:

— Уморишь, Смирнов. Берегись, как бы бояре с тебя шкуру не сняли, как с той простыни.

Так минует несколько месяцев. Я ушёл в работу с головой, князь ликует, бояре беснуются. Но вот является гонец из родного уезда — от Семёна! Нетерпеливо открываю письмо и чувствую слёзы радости на щеках. У Семёна и Миловзоры родился сын, назвали Иваном. Перечитываю драгоценное письмо несколько раз и, уняв эмоции, зову к себе Онфима, чтобы продиктовать ответ. Даю распоряжения приобрести добротный кованый сундук и найти купца, который отправляется в мой родной удел. Мальчик кивает и говорит не беспокоиться — всё сделает. Сам же отправляюсь в Кремль с отчётом. В сенях Приказной палаты уже поджидает Григорий Нагой:

— Что, смирновских дел мастер, опять цифры свои подносишь? Или, может, уже и великому князю малолетнему сказки сказывать будешь? — пересекает он мне дорогу, ухмыляясь. Взгляд его, скользнув по моему скромному, но добротному кафтану, вызывает у мажора неподдельное раздражение.

— Цифирные сказки, Григорий Петрович, куда как полезнее иных были. Ибо в них не про Илью Муромца, а про то, скольким ратникам на жалование хватит. А князю великому, полагаю, это ценно, — пытаюсь обойти этого индюка, но тот снова преграждает путь.

— Не зазнавайся, Смирнов, — шипит Нагой уже без тени улыбки. — Вчерашнего смерда княжеская милость вознесла, завтра она же и в грязь втопчет. Место твоё — у конюшни, а не у государевых палат. Запомни это.

Нагой толкает меня плечом, проходя мимо, и скрывается с глаз. О нём напоминает лишь шлейф его дорогих духов и моё лютое раздражение. Князь принимает меня уже без прежнего сомнения во взгляде. Ему безразлично моё происхождение, важно только то, как я справляюсь с его поручениями. По пути обратно замечаю в дворцовом саду молодую женщину с мальчиком. Ребёнок с неподдельным детским интересом ловит бабочек и заливисто смеётся. Я узнаю в его матери Елену Глинскую. Уходя, я ловлю на себе взгляд мальчика-государя. И наконец касаюсь щепетильного вопроса: могу ли я изменить ужасную судьбу Ивана? Но все мысли разом вытесняет знакомый голос:

— Вот так встреча, Фёдор Алексеич. Ты, кажется, мыслями в облаках витаешь. Не иначе высчитываешь, как казну обогатить?

Татьяна Никитишна стоит передо мной, заслонив собой серость зимних улиц. На ней не пышная бархатная шуба, а лёгкая, но тёплая епанечка из серебристо-серой белки, подбитая тёмно-зелёной тафтой. Тот же цвет повторяется в её тёплом зимнем платке, что обрамляет милое мне лицо. Для ответа мне понадобилось собрать всё мужество, и я мысленно усмехаюсь, как совсем недавно стеснялся Маринки.

— Боярыня, ошибаешься. Я высчитывал, сколько таких вот промозглых дней нужно пережить, чтобы встретить настоящее солнце в зелёном платке.

Её брови чуть приподнимаются, а на губах заинтересованно играет та самая «трещинка-улыбка».

— Гадатель? — прищуривается боярыня. — Тем интереснее. Помоги мне выиграть одну тяжбу. Мой дядя с соседом землю делят, а дьяки все на стороне того. Рассуди по уму, я в долгу не останусь.

«Красивые и пустоголовые девицы в институте тоже сваливали на меня „грязную“ работу», — мелькает в голове.

— Сомневаюсь, что твоего дядю волнует моё мнение.

— А я для себя хочу знать, кому и сколько сунуть, чтобы дьяки прозрели, — заявляет девица.

Мы медленно шагаем по утоптанной снежной тропе. Не тороплюсь с ответом, ведь как только я его дам, она уйдёт.

— И сколько же, по-твоему, стоит правда в наших краях, Татьяна Никитишна?

— Правда, как вино, — мягко улыбается боярыня. — Бывает выдержанная, а бывает — кислятина. Мне ближе первая.

«Ух какая!»

Мы говорим о тяжбе, но я вижу в этом поединок. Татьяна прощупывает меня: не побоюсь ли испачкать руки, достаточно ли гибок мой ум. А я смотрю на её профиль, на алые губы, из которых выходит лёгкий пар, который хочется поймать, чтобы сохранить её частичку у себя.

— Хорошо, — в итоге я соглашаюсь. — Покажи мне документы. Но учти, мои услуги стоят дорого.

— Сколько? — в её глазах плещется самый настоящий огонь азарта.

— Одной прогулки, как сегодня, маловато будет, — пытаюсь отшутиться. — Могу ли ещё тебя увидеть? — Конечно, я не возьму с неё плату.

Татьяна звонко смеётся, и я вижу в ней белокурую озорную девчушку.

— Ты опасный человек, Фёдор Алексеич. Сначала за копейки спасаешь княжескую казну, а потом заламываешь такие цены за совет. Дорого, но я подумаю.

Боярыня кивает мне и направляется к женской половине терема. Я как полный дурак замираю на месте и провожаю девушку взглядом. Кажется, я только что заключил сделку с самой очаровательной и умной дьяволицей на Руси.

Вечером Онфим с гордостью приносит опечатанный сундук. Я укладываю подарки: для Семёна с Миловзорой — бархат, оклад для иконы; для Тихона с Матвеем — сукно на кафтаны и кожа на сапоги. И, конечно, отдельный мешочек — «на овес душеньке Заре». Не забыл я их верную дружбу.

Спустя несколько дней ко мне врывается, сметая снег с сапог, сам Никита Оболенский.

— Брось ты свои цифири, Федя! Идём, моего нового кречета покажу! От персидского шаха, глаз — алмаз! — Он, не дожидаясь ответа, выдергивает перо из моих рук и тащит к выходу.

На крытом дворе сидит великолепный белый хищник. Он меряет меня равнодушным взглядом и презрительно отворачивается.

— Гордый, как боярин, — усмехаюсь я.

— Зато умный! — радуется Никита. — Вон, Нагого на прошлой охоте в лоб клюнул, когда тот лез его гладить. Уж я-то чуть не помер со смеху!

Позже за чаркой тёплого меда я наконец осторожно спрашиваю:

— Никита, а скажи… что за боярыня — Татьяна Сорокина?