Глава 11 · Закон и чувства

Оболенский фыркает, отодвигая пустую чару.

— Татьяна? Да все её боятся как огня. Умна, как дьяк разрядный, а горда, что павлин. Помнишь Гришку Нагого? Так она ему, когда он с сватанием лез, прямо в лицо заявила: «Мне, Григорий, в спутники не человека надо. Не боярина — личность. Такую, чтоб не родом, а умом велик был». Слыхал такое? С тех пор к ней только самые отчаянные да самые глупые суются. А она всех походя отшивает. Говорят, ждёт того, кто всю Русь на дыбы поднять сможет, — смеётся Никита.

Никита тащит меня на соколиный кремлёвский двор. Меня удивляет его искреннее равнодушие к власти и настоящая страсть к ловчим птицам. И вот мы замираем напротив фаворита боярина.

— Вот он, Гроза! Правда, красавец? — в его голосе столько гордости, будто он не птицу показывает, а родного сына.

— Сила в нём чувствуется, — прячу руку за спину.

— Не бойся, я тебя научу! Главное — уверенность в себе покажи. Птица робости не любит.

«Да её никто не любит; проще было вообще не рождаться», — эту мысль я оставляю при себе.

Я мнусь в сомнениях, и, как назло, из-за угла птичника показывается Татьяна Никитишна.

— Никита Петрович, ты и здесь успел нашу тишину нарушить?

— Боярыня! А я нового друга с Грозой знакомлю. Фёдор, давай, не робей! — Кажется, Никита рад Сорокиной.

— Боярыня Татьяна Никитишна. Боюсь, твой покой нарушил не Никита, а моя неловкость, — пытаюсь понять, как держать птицу, чтобы не взбесить окаянную.

— Напротив, весьма занятное зрелище. Уверенность в счётном деле даётся тебе куда легче, Фёдор Алексеич? — подшучивает моя зазноба.

— С числами проще, боярыня. Они, в отличие от соколов, не клюют за промахи, — К моему облегчению, зверюга ведёт себя спокойно и даже безразлично ко мне.

— Всему можно научиться, если есть желание. Никита Петрович, ты же мастер в этих делах. Не подскажешь, какого кречета выбрать для моего кузена? Он хочет возобновить охоту.

— Конечно, боярыня! Вот, посмотри на этого сапсана…

И мне остаётся только следовать за ними, рассматривая их спины и одинаковых птиц. Татьяна, конечно, замечает мой вялый интерес к охоте и, не изменяя себе, отпускает парочку шуток в мою сторону. Мне становится грустно, глядя на соколов: «Охотники, а себе не принадлежат». Девушка оставляет Никиту птицам и подходит ко мне.

— Я принесла бумаги по тяжбе, есть время взглянуть?

— Прямо на соколиный двор? — удивляюсь я.

Татьяна смотрит на меня словно на неразумное дитя.

— Я к тебе заглядывала. Онфим сказал, что вы с Оболенским направились сюда.

Вот и так всегда. Стоит только заинтересоваться девушкой, и мой мозг становится не способен на простейшие операции. Но Татьяна не потешается надо мной, а берёт меня под локоть, и мы направляемся к моим палатам. Вскоре между нами уже меньше смущения, и мы активно рассуждаем над делом. Навстречу нам выходит Нагой со своей свитой «особенных». Увидев нас с Татьяной, он приходит в настоящую ярость и, подскакивая ко мне, шипит:

— Я тебе, смерду, не за тем дорогу уступил, чтобы ты к знатным боярыням подбирался. Убирайся к своим конюхам, пока цел!

— Григорий Петрович, твоя спесь давно затмила ум. Фёдор Алексеич беседует со мной по моей воле. А ты мне — не указ. Ступай, не позорь свой род, — холодно бросает ему боярыня.

Нагой багровеет, но дерзить Татьяне не смеет. Он лишь таращит на меня свои глаза, затем уходит. Девушка провожает компанию презренным взглядом. И мы продолжаем путь. Вечер опускается на улочки Москвы, и в моих палатах горят свечи. На столе разложены свитки с документами по тяжбе. Татьяна сидит напротив, строгая, словно судья на собственной братии. Я полностью погружён в изучение межевых записей. И вот наконец нахожу ту самую брешь, которая может перевернуть всё дело.

— Вот же он, корень зла! — я привстаю, увлечённый открытием. — Здесь, в отводной книге трёхлетней давности, указано: «…а межа идёт до старого вяза на суходоле».

Я смотрю на Татьяну, напряжённо ждущую продолжения, и ощущаю, как у меня горят глаза.

— А в нынешней жалобе твоего дяди и в ответных бумагах соседа речь идёт о споре за «дуб на косогоре»! Совершенно другая примета! Судьи даже не потрудились сверить старые и новые межевые книги. Они судят о границе, которой не существует!

Татьяна мгновенно меняет снисходительность на живой интерес. Она пробегает по указанным строчкам взглядом, теперь острым и цепким.

— Так и есть, — торжественно шепчет девушка. — Они были так уверены в победе, что даже не стали подделывать старые документы. Просто начали спор о другом месте. Фёдор Алексеич, да ты и сам сокол!

Наконец-то она смотрит на меня с уважением — не как на услужливого исполнителя, а как на равного.

— Твоя проницательность дорогого стоит, — откладывает бумаги Татьяна, и тон её смягчается. — Мой дядя уже и не надеялся. Он человек военный, прямой, для него эти хитрости — тёмный лес.

— Прямота — добродетель, но в суде чаще побеждает тот, кто лучше видит изгибы тропы, — осторожно парирую я.

— А ты часто ходишь извилистыми тропами? — В её глазах пляшут те самые бесовские искорки, обычно скрываемые под ледяной маской.

— Только когда в конце пути виден достойный ориентир, — удерживаю удар, глядя прямо на неё.

Татьяна отводит взгляд, и её щек касается лёгкий румянец. Она берёт другую бумагу, будто снова углубившись в дело.

— Знаешь, — голос её становится серьёзнее. — Меня в этой тяжбе волнует не только земля. Если дядя проиграет, ему придётся увеличить оброки своим крестьянам, чтобы компенсировать потерю. А у них и так год был неурожайный. Дети голодают.

Мы встречаемся взглядами, и я не вижу в её глазах ни капли кокетства или расчёта — только чистую, острую тревогу.

— Я видела это прошлой зимой, когда ездила к нему. Малые ребятишки, похожие на бедных птиц, что ищут редкие замёрзшие ягоды. Так быть не должно. Боярин обязан быть отцом своим людям, а не палачом.

Я вижу её теперь совсем иначе. Кажется, она вмещает в себя целый мир со всеми его противоречиями.

— Не будет, — твёрдо обещаю я — и ей, и себе. — Мы этого не допустим. Этой одной бумаги хватит, чтобы поставить под сомнение всё дело. А дальше мы найдём и другие способы помочь тем, у кого нет и права попросить.

Татьяна молча кивает, в её взгляде читается благодарность, не требующая слов. В комнате тишина — но это тишина взаимопонимания. Свечи трещат, отбрасывая танцующие тени на наши лица. «Я ждал её всю жизнь», — проносится у меня в голове. «Она настоящая — куда прекраснее той неприступной боярыни, что была мне известна прежде».

Дверь за Татьяной тихо закрывается, оставив в горнице лёгкий шлейф её духов — смесь цитруса и мёда. Я стою посреди комнаты, разрываемый противоречивыми чувствами: тепло её руки на своём локте, торжество от найденной зацепки, лёгкое головокружение от близости и щемящая тревога за её крестьян. Я подхожу к столу, чтобы собрать разбросанные свитки, как вдруг дверь с силой ударяется о стену. На пороге, едва переведя дух, стоит Онфим. Лицо мальчика белое как мел, глаза пронизаны ужасом. По сбившемуся дыханию понимаю: бежал он стремительно и без оглядки.

— Фё-Фёдор Алексеич! — выдыхает он, голосом срываясь на визгливый шёпот.

— Онфим? Что случилось? — я бросаю бумаги и подхожу к перепуганному подростку. — На тебе лица нет!

— Они за тобой следят! — мальчику бьёт мелкая дрожь, а я чувствую, как по спине пробегает холодок. — Я пошёл к конюшне, хотел поглядеть, не вернулся ли купец с твоими дарами, и случайно подслушал разговор.

Онфим цепляется за косяк двери, словно стараясь удержаться на ногах.

— Двое в кафтанах попроще, но с боярскими лицами. Один сказал: «Доложу Григорию Петровичу, с кем его боярыня по вечерам шатается». А второй засмеялся и… — мальчик замолкает, его взгляд выражает полное отчаяние.

— Говори! — прикрикиваю я, уже не скрывая тревоги.

— Он сказал: «Небось, скоро и шататься перестанет. Князь Телепнёв своего выдвиженца в обиду не даст, но коли тот сам в трясину полез… найдём, за что зацепить. А нет — так и в трясине утонуть можно ненароком».

Мы замолкаем. Я чувствую, как по венам бежит огнём адреналин. «Я никогда не дрался, лишь получал. Но если тронут Татьяну…»

— Молодец, что не испугался и прибежал, — я кладу руку на плечо Онфима, чувствуя, как он дрожит. — Запомнил их лица?

— Одного… У него шрам, здесь… — Онфим проводит пальцем от угла рта до подбородка.

«Шрам». Теперь у угрозы Нагого появилась примета. Боярин твёрдо намерен избавиться от неугодного холопа.

— Слушай меня внимательно, — я сажусь перед парнем, глядя прямо в испуганные глаза. — Ты ничего не видел и не слышал. Никому ни слова. Даже Никите Петровичу. Понял?

Онфим кивает, сглатывая ком в горле.

— А купец-то с дарами… так и не выехал. Говорят, его возок утром кто-то испортил, колёса расшатал. Мастер сейчас чинит…

Вот оно. Первый трусливый удар Нагого. И бьёт он не по мне, а по самым уязвимым — показывая, что знает, кто мне дорог.

— Ничего, — тихо говорю я, больше для себя, чем для Онфима. — Ничего. Будем знать. А теперь иди, ложись. И спи спокойно. Пока я здесь, с тобой ничего не случится.

Но, провожая взглядом его удаляющуюся спину, я с горечью осознаю, что едва ли способен защитить даже самого себя.