Глава 14 · Под покровом зимы

Мы успешно распутали тяжбу дяди Татьяны, а это значит, что предлогов для встреч у нас не осталось. Я сижу на лавке в своей палате, только что проводив возлюбленную, и думаю, как нам быть дальше. Я и не заметил, как минуло два года службы у князя. Онфим заметно подрос и теперь скорее угрюмый юноша, чем озорной подросток. Нам с Татьяной остаётся гулять по заснеженным, безлюдным садам в сумерки, когда редкие прохожие уже укрылись в своих палатах. Нет, это просто смешно! Я должен жениться на Татьяне.

И вот наступает Масленица. Кремль и прилегающие площади взрываются шумом, на который, кажется, слетелась вся Москва. Воздух гудит от песен, смеха, криков разносчиков и треска дров в гигантских кострищах. Никита, не спрашивая, врывается ко мне, сметая все мои тяжёлые думы одним своим видом — румяный, сияющий, в распахнутом тулупе поверх алого кафтана.

— Хватит киснуть, Федя! Иди, народ-то погляди! Гуляет!

И вот он уже тащит меня в самую гущу толпы, где пахнет жжёным сахаром, оладьями с конопляным маслом и сметаной. Кругом — шум, гам и веселье. Скоморохи в вывороченных шубах кувыркаются, дудя в свистульки. Девушки в цветастых платках водят хороводы, залихватски подпевая гармонисту. А над всем этим — румяные, дымящиеся блины, которые пожирают за обе щеки и бояре, и смерды.

— Ну что, сухопутный книгочей, силы на кулачки пробовать остались? — Никита тычет меня локтем в бок и указывает на залитую льдом и утоптанную площадку, где уже сходятся две стены — одна от Плотничьей слободы, другая от Гончарной.

— Я что-то не очень… — начинаю я, но мой друг уже с размаху вталкивает меня в самую гущу нашей, княжеской, стены.

И началось! Грохот, улюлюканье, хруст снега под валенками. Я, наученный горьким опытом, прикрываюсь и уворачиваюсь, а Никита рядом молотит налево и направо, радостно ухмыляясь. На меня наваливаются двое, но Никита оттаскивает одного за капюшон, а я, вспомнив школьные навыки, ловко подсекаю второго. Мы стоим спиной к спине, отбиваясь, и я впервые за этот год чувствую не тревогу, а дикий, первобытный азарт. Я смотрю на помост, уставленный ёмкостями с горящим суриком и брагой для знати. Среди пёстрой толпы бояр и их жён — она. Татьяна. Закутанная в серебристую шубу, в высоком кокошнике. Девушка смотрит прямо на меня горящими от возбуждения глазами и с еле сдерживаемой улыбкой на губах. Она не аплодирует, не кричит, но в её взгляде — одобрение, гордость и тот самый огонь, который мы обычно прячем ото всех. Татьяна, так чтобы никто не видел, касается пальцами своей светлой шубки прямо у сердца.

— Видал? — тяжело дыша, хрипит мне в ухо Никита, отряхивая снег. — Боярыня-то наша за тебя болеет! А ты мне про «не умею»… Да ты медведь в бою, ей-богу! — Друг хохочет и хлопает меня по спине так, что я кашляю.

Я отряхиваюсь, стараясь сохранить остатки достоинства, и бросаю последний взгляд на помост. Татьяна уже отвернулась, но её озорной взгляд стоил всех синяков и ушибов. Однажды я взойду на этот помост и встану бок о бок с ней, со своей женой.

— Что-то княгиню Елену давно не видать. Говорят, опять нездоровится. Как будто не регентша, а затворница какая, — отвлекает меня от дум Никита.

Я цепляюсь за эту мысль, не понимая, отчего она так меня тревожит. Елена Глинская не появляется на празднике. Это странно и неестественно для регентши, которая должна быть на виду. Оболенский шагает рядом со мной и болтает обо всём на свете. Я, анализируя случай с Татьяной, решаю, что неправильно скрывать от друга правду. Приглашаю его к себе на чарку медовухи.

— Никита, есть дело. Я должен сказать тебе правду, — и я пересказываю события с момента подброса чаши Онфиму до решения князя о моей казни и вмешательства в дело Татьяны.

— И ты молчал⁈ Друг зовёшься⁈ — в ярости вскакивает Никита. — Да я бы ему морду за тебя ещё тогда разбил! Мы же с тобой дружим! Или для тебя это пустое слово?

— Для меня это слово дороже золота! Потому и молчал! Не хотел, чтобы из-за меня, выскочки, у тебя была война с боярским кланом!

— Слушай, Федя, — боярин остывает и кладёт руку мне на плечо. — Друг — это тот, кто в беде помогает, а не тот, кто в стороне отсиживается. В следующий раз промолчишь — обижусь, ей-богу. Нагой — подлец. И теперь мы оба об этом знаем.

— Спасибо тебе, братец! — Кладу руку на крепкое плечо в ответ. — Признаюсь, есть у меня ещё вопрос.

— Ну? — сосредоточенно смотрит друг.

— Как бы мне на Татьяне Никитишне жениться, чтобы скандала избежать?

Оболенский присвистывает.

— Федя, опомнись! На такой брак ни князь, ни митрополит не благословят! Ей нужен боярин, а не приказной! Ты что, хочешь, чтобы её насильно в монастырь упрятали?

— Должен же быть какой-то способ.

Никита задумывается, смотрит на меня с искренним сожалением, перебирая варианты.

— Единственный путь — получить от князя поместный оклад и высокий чин, который уравняет тебя хотя бы с детьми боярскими. Иначе — позор роду Татьяны.

Сначала я расстраиваюсь, прям очень. Но потом вспоминаю, что начинал свой путь с холопа, а теперь я среди бояр в столице. Нет ничего невозможного, и если нужно получить чин, я его получу. Вечером мои мысли возвращаются к царской семье. Я совсем не помню судьбу Елены Глинской, но очевидно, она незавидная, раз Иван стал сиротой. Зову к себе Онфима и спрашиваю, нет ли способа тайком узнать, как здоровье у Елены. Парень мнётся, но всё-таки кивает.

Спустя пару дней Онфим поздним вечером приходит с новостями. Елена нездорова, бледная и постоянно в своих покоях. Рядом с ней чаще всего бывает лекарь-немчин. Он даёт женщине какие-то настойки. Наутро встречаюсь с Никитой и спрашиваю его, что он знает о лекаре Глинской.

— Да этот лекарь всё с князем Иваном Шуйским в баню ходит. Дружны, поди.

До меня доходит — Глинскую травят бояре. Но должен ли я вмешаться или нет? Я размышляю, как могу предотвратить трагедию, перебирая варианты. Поговорить с лекарем? Или же идти прямиком к князю Телепнёву-Оболенскому, и будь что будет? А что, если перемены приведут к ещё более трагичным последствиям? Ложусь спать, пообещав себе, что утром приму решение.

Утром по Кремлю проносится колокольный набат. Я выскакиваю на улицу и узнаю, что Елена Глинская мертва. И в терем уже спешат бояре…