Глава 13 · Единственное свидетельство

Я возвращаюсь в свои палаты и начинаю составлять план добычи улик против Нагого. Онфим обмолвился о человеке с приметным шрамом — если удастся его разыскать и подкупить, возможно, он расскажет правду. В любом случае, начинать с чего-то нужно. Отправляюсь на конюшни, ведь именно там странный тип и был замечен впервые. Встречаю Гурьяна, стремянного Никиты.

— Гурьян, — обращаюсь я к нему, проводя пальцем от угла рта до подбородка. — Не встречал ли ты человека со шрамом вот так?

Гурьян хмурится, потирая ладонью щетину.

— Видел, Фёдор Алексеич. В тот самый день, когда чаша пропала. Стоял в тени у водопоя, будто кого-то поджидал. Но кто он — не ведаю. И с тех пор больше не встречал.

Решаю следующим шагом обойти приказных дьяков — может, кто-то из них захочет помочь. Один за другим они отмазываются от меня при упоминании Григория Нагого. Все внезапно «очень заняты» или «ничего не видели, ничего не знают».

Времени остаётся совсем немного, и следующим, последним шагом, я иду к купцам. Эти люди знают цену монетам и, возможно, укажут на человека со шрамом. Но купцы прямо говорят, что боятся давать показания против боярина. Советуют и мне не искать управы на него. Вот если бы они знали, что на кону стоит моя голова. Но я никому не могу этого сказать, ведь услышать, что моя жизнь ничего не стоит, — горше удара топором.

Я понимаю, что один стою против сплочённой клики. И только в сказках герои разбивают всех противников и побеждают. В реальности был Фёдор Смирнов — да сгинул. Оставшееся время провожу у себя за столом, пишу Татьяне о невысказанных чувствах. Понимаю, что всё это полная ерунда и не нужно волновать драгоценную боярыню тяжёлыми думами. Сжимаю записку в кулаке, затем разжимаю пальцы и засовываю исписанный клочок в щель между сундуком и стеной. Мысленно прощаюсь с любимой. Я иду к князю с пустыми руками, но он нисколько не удивлён. Сколько же лживых слуг он повидал на своём веку?

— Ну что, Фёдор? Где твои доказательства? — Князь говорит тихо и разочарованно.

— Я не нашёл их, светлейший князь. Прошу лишь об одной милости — не казнить принародно. И вернуть Онфима из монастыря. Мальчик ни в чём не виноват. Это моя вина, что он пострадал из-за вражды ко мне.

— Ты сейчас не в положении что-либо просить. Ты не только сам вор, но и развратил мальчишку. Он, глядя на тебя, тоже возомнил, что ему всё дозволено. Завтра на заре — плаха, — князь с горькой усмешкой ставит точку, прерывая мою жизнь. — Увести его!

В дверях появляется стража, хватает меня под руки. Вот и вся справедливость. Внезапно в палату врывается Татьяна. Она молча следует к князю, поражая собравшихся ледяным спокойствием. За ней едва поспевают верная служанка Арина, перепуганный монастырский служка и какой-то старик. Татьяна со звоном ставит на стол ту самую чашу, из-за которой начался весь сыр-бор.

— Фёдор Алексеич невиновен, позволь тебе показать.

— И что? Мы уже знаем, что это чаша из моей опочивальни, — раздражённо бросает князь.

— Не совсем, светлейший князь. Вглядись. Твой герб — единорог, вонзивший рог во льва. А на дне этой чаши… — девушка переворачивает находку, — … выгравирован фамильный знак рода Нагих — два скрещённых бердыша. Это не твоя чаша. Это его личная, семейная реликвия, которую он в спешке и злости использовал для подлога. Боярин подбросил помощнику Фёдора не казённую вещь, а свою собственную. Григорий Петрович, видимо, не учёл, что воровство — дело тонкое. — Говори, — властно обращается Татьяна к служке.

— Онфим, как оказался в безопасности, рассказал мне, — запинаясь, начинает монах. — Говорит, чашу ему в сундук сунул боярин в жёлтых сапогах, с птицей на перстне. А когда мальчик удивился, тот пригрозил ему расправой.

Князь задумчиво поглаживает бороду, рассматривая чашу.

— Это, разумеется, не всё, — продолжает бойкая боярыня. — Там в углу — подьячий Сидор. Он не станет лгать, ибо знает, что за ложь перед князем ему отрубят руку. Сидор, расскажи, что ты видел.

— Светлейший князь, клянусь, мне приказали! — старик то и дело запинается, робея. — Боярин Григорий велел взять чистые бланки с твоей печатью из-под старого отчёта для «важного государева дела». А потом я видел, как его дьяк, Авдей, переписывал цифири в кабинете. Спрашивал, зачем, а он меня послал, сказал, не моё дело.

— Этого Авдея, я полагаю, сейчас уже не найти в Москве. Григорий Петрович, наверное, отослал его «по делам» в дальнюю вотчину, — резво, по-деловому добавляет Татьяна.

— А это… — девушка кладёт на стол мешочек, из которого показываются несколько монет, — … я нашла у одного из стражников, что арестовывал Онфима. Очень щедрая плата за простой арест мальчишки-вора, не находишь? Стражник, конечно, будет утверждать, что нашёл клад. Но интересно, что две монеты из этого мешка — золотые угорские, которые на прошлой неделе боярин Нагой выиграл у князя Щербатого в кости. Об этом веселилась вся придворная челядь.

Князь медленно обводит взглядом собранные улики — чашу, мешок с монетами и перепуганного подьячего.

— Но зачем Нагому это?

— Затем, светлейший князь, что я, зная цену уму и чести, предпочла общество Фёдора Алексеича его ухаживаниям. А Григорий Петрович, как известно, не проигрывает. Он либо получает желаемое, либо уничтожает того, кто посмел ему перечить, — не моргнув глазом произносит девушка.

— Нагой не только мстителен, но и глуп. Мстить через государеву казну — это одно. Но быть настолько небрежным, чтобы подложить свою чашу, разбрасываться фамильными монетами… — Князь смотрит на Татьяну. — Ты провела настоящее дознание, боярыня, лучше иного судьи.

— Я защищала не вора, светлейший князь. Я защищала полезного вам человека и собственную честь. Ибо если можно так уничтожить одного выдвиженца, то можно уничтожить и другого. Такие методы подрывают авторитет того, кто эту власть даёт.

— Ступай, Фёдор, ты свободен. И мальчика твоего забери. — Князь делает паузу, затем произносит: — И помни: своей жизнью ты обязан не мне, а ей.

Мы с Татьяной покидаем палаты князя, она решительно идёт к выходу. Я робко останавливаю её:

— Но как ты узнала?

— Аринка, приносившая князю взвар, случайно подслушала ваш разговор о бумагах и немедля доложила мне. Я знала, что времени мало, и начала собирать улики.

— Тань… — робко начинаю я, но девушка меня обрывает.

— Дурак ты, Федя! Ой, дурак! Почему сразу ко мне не пошёл? Неужели голова не дорога? — Она по-настоящему рассержена, а я кладу руки на её плечи, медленно проводя до локтей.

— Танюш, послушай. Я теперь ничего не боюсь, как с того света вернулся. Скажи мне, мил я тебе или только чтобы спасти так говорила?

Девушка молчит, однако руки мои убирать не спешит. Я никогда раньше не действовал первым, инициатива всегда шла от девушек. Я считал себя настоящим профаном, но теперь понимаю, что нерешительность — это лишь протест против сближения не с тем человеком.

— Не молчи, Тань, я любой ответ приму.

— Мил… — шепчет драгоценная. — Мил, Федя.

Я наклоняюсь к любимой и касаюсь её губ своими. Я готов даже получить пощёчину, да хоть сотню, но девушка лишь обнимает меня в ответ. Проводив Танечку, возвращаюсь к себе в палаты, где застаю радостного Онфима. Крепко прижимаю мальчишку к себе. Я должен найти опору, чтобы впредь защищать дорогих людей. На столе меня поджидает письмо от Семёна! Никак подарки дошли.

«Фёдор Алексеич, здравствуй, кланяемся мы с Миловзорой низко-низко. Спасибо тебе за дары богатые. Сынишка наш, Иван, растёт, слава Богу, крепкий да смышлёный. И в мать, и в отца — непоседа. Уж и не знаю, радоваться ли тому. Силушка в нём не по годам, с ребятнёй старше его возрастом справляется запросто. Тихон, балагур, Ваньку и прозвал — 'Ермак». Говорит, «у нас на Дону таких силачей Ермаками зовут». А на днях что вышло! Пацанёнок у кузни какую-то ржавую старую сабельку нашёл, так он с ней не расстаётся!

Тихон по-доброму отобрать пытался, так Иван к ней так прижался, зарычал по-звериному, чуть не укусил. Отстоял своё. Сидит, точит камушком, бормочет что-то. Страшно глядеть — словно не дитя, а волчонок с добычей. И на воде он как дома. Наш тотемский плотник дивится: «Такой пацан, а с топором да с долотом уже управляется, вёрткий, точно русалка его учила». Характер у него крутой, вольный. Чует моё сердце, не удержим мы сына при себе. Словно для большой дороги, а не для конюшни отцовой он рождён.

Слово «Ермак» застревает в голове, как заноза. Я пытаюсь сопоставить обрывки исторических знаний. Ермак Тимофеевич, покоритель Сибири. Легендарный казачий атаман. Годы сходятся — он должен быть как раз сверстником Ванюши. Как известно, Ермак Тимофеевич — лишь прозвище, а сам богатырь родом из небогатых. Неужели именно поэтому я здесь?