Глава 2 · «Беги Форест, беги»

Следующие несколько дней сливаются в одно сплошное пятно боли, вони и животного страха. Я превращаюсь в инструмент: подъём под пинок, баланда, поле, соха, удар, поле, баланда, сон в беспамятстве. Мой мозг, которым я так горжусь, отключается. Он просто не знает, что делать с реальностью, где единственная доступная опция — «страдать». Но человек ко всему привыкает, даже к рабству. Особенно если альтернатива — смерть. Раньше я был тем ещё занудой, но это только потому, что было над чем потешаться. В этой реальности не смешно уже никому, а меня за колкость ждут три удара плетью или того хуже. Постепенно ужас стал отступать, освобождая место зарождающейся стратегии.

«Так, Смирнов, соберись. Ты же не животное. У тебя есть IQ, чёрт возьми. Пусть и потраченный впустую на составление отчётов по CTR. Это чего-то да стоит».

Я начинаю лихорадочно перебирать знания из прошлой жизни в поисках спасательного круга. Электричество? Ха-ха. Я с трудом припоминаю некоторые понятия из школьных учебников, вроде закона Ома, на этом всё. Порох? Смешиваем серу, селитру, уголь… Пропорции? Правда, у меня в имуществе и одежды-то нет, как и свободы для поиска. Антибиотики? Плесень на хлебе? Хлеб был, и именно он, кислый и подгнивший, скорее станет источником неприятностей, чем спасением.

Отчаяние накатывает с новой силой. Я тут просто дикарь с айфоном, застрявший в каменном веке. Последний оплот цивилизации мне приходится выбросить в реку. Севший гаджет едва ли будет полезен, а вот подтолкнуть народ к тому, что я окаянный, весьма способен. Все мои знания не нужны здесь. К тому же, я физически не гожусь для тяжёлой работы. В той жизни красавцем не был, а тут ещё и воняю.

И тут мой взгляд падает на зарубку, которую я сделал на рукоятке сохи, пытаясь вести счёт дням. Письменность. Вот оно! Я умею писать! В мире, где 99% населения безграмотно, это суперсила. Я представляю, как поражаю боярина Лукина своими навыками письма и знанием Excel.

«Ваша светлость, я предлагаю оптимизировать оборот репы, построив диаграмму Ганта!»

Вспоминаю также свой «каллиграфический» почерк и понимаю, что шансы быть сожжённым повысятся. К тому же я едва разбираю, какое именно ругательство на меня летит, а тут вдруг писать. Но мысль, что это может быть полезно, упрямо не хочет покидать голову. Я решаю пока отступить и дать идее настояться.

Тем временем кашель моего соседа по соломе, того самого, звук которого стал моим ночным кошмаром, усиливался. Теперь это не просто кашель, а какой-то булькающий, хриплый стон о помощи. Зовут мужика, кажется, Степан. Он молчаливый, покорный и, видимо, обречённый. Каждую ночь я лежу и слушаю, как он задыхается, молясь всем богам, которых не знаю, чтобы не заразиться. Мои медицинские знания ограничиваются тем, чтобы украдкой мыться в речке. И тут кто-то из моих товарищей, заметив это, растрепал остальным, и теперь меня называют «Федька-дурачок».

Желание сбежать зудит занозой. План «Беги, Форест, беги» созревает сам собой. Однажды утром, когда нас гонят на поле, я всматриваюсь в лес. Там есть река с рыбой, я знаю, костёр разводить умею. Первобытные справлялись, едва ли я глупее. Правда бьёт с размаху — мы в России, а не в Африке, и в «трусиках и бусиках» здесь не побегаешь. Нужно добыть шкуру. Но я со своими навыками скорее стану котлетой, чем обзаведусь даже скромной пушниной.

Мой энтузиазм убавляется ещё больше, когда я вижу, как один из холопов, Потап, тот, что покрепче, неудачно шутит про сына тиуна. Наказание настигает громилу молниеносно. Его не просто выпарывают, ему подрезают сухожилия на ноге. Теперь он волочит ступню и обречён на самую грязную работу. Побег с моей физической формой? Даже страшно представить объём выгребной ямы, которую меня заставят чистить.

Мы идём на поле, и я украдкой рассматриваю своих коллег, вернее, женскую их половину. Радует глаз, что худоба у них «в моде», и от толстух в лосинах отдыхают глаза. Но и в худобе не видно женских прелестей, барышни прям физическое воплощение слова «чахотка». К тому же от тяжёлой работы в тридцать лет красавицы уже стали дряхлыми старухами. Мне самому тридцать, но, судя по отражению в речке, я всё ещё молод. Хотя по местным меркам мне может быть и шестнадцать. Вспоминаю губастую красотку Маринку из «Магнита», которая неустанно крутила жвачку на языке. Ох, как я когда-то мечтал проводить её до дома!

И тут случается кошмар. Мы только начинаем работу. Степан, мой кашляющий сосед, делает очередной заброс сохи. И вдруг он останавливается и, задыхаясь, хватается за грудь. Падая, бормочет что-то невнятное и угасает навсегда. Все замирают, тиун подходит и грубо переворачивает почившего ногой.

— Доходяга, — с раздражением бросает он. — Кончился. Двое, в болото его. Остальным — работать!

Подходят двое холопов, берут Степана за руки и за ноги и, не выражая никаких эмоций, тащат его тело к лесу, к зловонному болоту на окраине поля. Я никогда не видел смерть настолько нагой, что это повергает в шок. Внутри меня что-то обрывается. Весь мой накопленный страх, отчаяние, ужас вырываются наружу истерикой. Я хохочу неестественно громко, одновременно рыдая.

— В отчёте по KPI не забудьте списать! — выкрикиваю я на чистом русском, захлёбываясь смехом и слезами. — «Потеря одного рабочего инструмента. Срочно внести в реестр покупку нового».

Тиун замирает и медленно поворачивается ко мне. Его лицо искажается от звериной злобы.

— Ты чего, урод, орёшь?

— Он просто был изготовлен в Китае! — продолжаю я, не в силах остановиться. — Где-то в подвале!

Плеть вовсю свистит. Но на этот раз боль какая-то далёкая. Я смотрю на лицо тиуна, на его перекошенные злобой черты, и вижу в нём не человека, а тупого зверя, что властвует над зверем поменьше.

«Они даже не понимают, что творят, — проносится в голове. — Они не злые. Они непрошибаемо глупые, и совладать с ними куда сложнее, чем с разумными». Я теперь смотрю на подвиги революционеров по-новому.

И в этот момент, под свист кнута и собственный истерический хохот, меня озаряет. Первое по-настоящему важное прозрение.

Побег — это не выход из системы. Выход — это разобрать систему и заставить её работать на себя. Меня валят на землю, и удары сыплются чаще. Но мне безразлично, ведь скоро хлыст в руки возьму я.

«Ладно, Степан. Ты был сломанной отвёрткой, а я стану молотком, который прошибёт всех и каждого».

И знаете, впервые за всё время у меня появляются силы и цель.