Глава 3 · Изгой среди изгоев

Я просыпаюсь от стойкого неприятного запаха. Вчера из-за моего приступа всех холопов хорошенько выпороли, и, видимо, в отместку кто-то из «коллег» помочился на мою солому. Тряпьё тоже промокло, а другой одежды у меня нет. Хорошо, что я проснулся затемно. Выгребаю испорченную солому и прячу подальше за избу. Себе стелю солому Степана — опасно, учитывая причину его смерти, но выбора нет. У меня есть немного времени, чтобы сбегать к реке и прополоскать тряпьё. Придётся работать в мокром, но это лучше, чем оставить всё как есть.

Река ледяная, и мне приходится натягивать мокрую одежду на озябшее тело. Пока я вожусь со шнурками, к реке кто-то спускается. Оборачиваюсь и вижу юную девушку. Видимо, не ожидая увидеть мужчину у реки, она замирает и думает бежать обратно.

— Не бойся.

Девушка продолжает пятиться, затем приглядывается ко мне и начинает медленно подходить. Я дрожу так, что отчётливо слышится стук моих зубов. Я вижу в глазах незнакомки жалость. О да, мне прекрасно знакомо это чувство. Именно его я обычно вызываю у дам.

— Не уходи, я сейчас, — девушка оставляет коромысло с вёдрами и убегает.

Если тиун заметит, что меня нет, боюсь, повторю судьбу Степана. Но продолжаю ждать. Вскоре она появляется со свёртком в руках.

— Вот, — протягивает мне запыхавшаяся незнакомка, видимо, бегом бежала.

— Спасибо, — киваю я и смотрю в сторону горизонта. Кажется, стало светлее, и мне пора возвращаться.

Девушка застывает рядом со мной, видимо, не понимая, что делать дальше.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я, начиная развязывать рубаху.

Она смущается и поворачивается спиной. Уже и не жду, что девушка ответит, как слышу робкое:

— Милка.

— Спасибо тебе, Милка, ты меня очень выручила, — говорю я, натягивая штаны. Сменную одежду забираю с собой, лишним не будет. Вечером придумаю, где её сушить. — Извини, но теперь мне нужно бежать. Кстати, я Фёдор! — кричу я ей уже с пригорка и продолжаю бег к своей избе.

Я всё жду, что этот кошмар кончится, что я проснусь в своём тёплом доме, который раньше считал клоповником, пойду работать в офис. Но изо дня в день я встаю на рассвете и до заката гну спину в поле. Я уже хорошо понял: будешь выделяться — получишь наказание от своих же.

Руки мои загрубели, мышцы окрепли, и теперь тиун бьёт меня не каждый день, а лишь изредка — для профилактики или по плохому расположению духа. Я научился латать одежду и обувь. А также теперь в конце дня не просто валюсь с ног, а пробираюсь до дома крепостных и смотрю, как хлопочет по хозяйству Милка. После той встречи у речки мы больше не разговаривали. Она замечала меня у забора, краснела, но ближе не подходила.

Мне необходимо понять, какой год, но вымоченная солома стала напоминанием не совать свой нос дальше поля. Всё, что мне остаётся, — это подслушивать разговоры других холопов или тиуна. И вот однажды мне везёт. Емеля и Прокопий, самые смышлёные (то есть менее похожие на бродячее зверьё) холопы, за чашкой баланды обсуждают местные политические новости.

«Слыхал, опять Глинские у власти шастают, при малолетнем-то князе…» — Емеля осуждающе качает головой.

Прокопий ворчит в ответ: «Опять денежку новую гонят, опять полтину ломать…»

Я пытаюсь собраться с мыслями, но в голову то и дело лезет учительница истории Ирина Алексеевна, которая повторяла: «Знать историю своей страны обязан каждый гражданин». Ох, как же ты была права. Копаюсь в памяти и складываю обрывки того, что удалось увидеть: быт, обычаи, одежда. Малолетний князь. Точно! Это ведь история Ивана Грозного! Значит, сейчас примерно XVI век. А Глинские — это его родичи. Кто же был регентом при князе Иване? Логично предположить, что мать. Как же её звали?

Друзей среди холопов у меня не появилось, поэтому поговорить напрямую мне не с кем. Я немного освоился в местном наречии и уже отлично понимаю смысл сказанного. Тиун и вовсе прозвал меня «дурачок Федька», и откровенничать со мной вряд ли станет. Может, заговорить с Милкой? Отправляюсь к уже знакомому мне дому, но Милки на улице нет. Слышу гулкое позвякивание. Поворачиваюсь: это худющая, как тростинка, в выцветшей понёве девушка горбится под тяжестью коромысла. Подбегаю к крестьянке, готовый подставить своё плечо:

— Позволь, помогу, — протягиваю руки к коромыслу.

Смотрю на зазнобу, но у той расширяются глаза от ужаса, и смотрит она куда-то мне за спину.

— Отойди, окаянный! Сгинь! Холопу негоже с добрыми людьми знаться. От тебя, как от чумного, шарахаться надо! — это подоспел отец семейства с увесистой палкой в руках.

— Я только помочь хоте… — не успеваю я договорить, как палка уже ходит у меня по спине.

Бегу в свою избу с ужасным осознанием. Я не просто раб, я изгой среди изгоев. Вскоре лежу на своей соломе, разглядывая копчёный потолок.

«Чтобы выжить, мало понять систему. Чтобы подняться, нужно заслужить доверие».

Или хотя бы не вызывать отвращения. Я был никем в своём мире, и я — никто здесь. Чтобы изменить свой статус, нужно сначала изменить то, как на тебя смотрят. Сначала я должен перестать быть для всех «окаянным холопом». Я должен стать человеком в глазах других. Но как?

Посреди ночи я просыпаюсь от шёпота за дверью. Наконец-то мой чуткий сон пригодился. Прислушиваюсь:

«…нельзя больше медлить. Лукин дознается…»

И тут я понимаю, что мои соседи не такие уж простаки.