Глава 2.15 · Свидетель выбора

Тишина у костра располагает к тоске: угли потрескивают, изредка выстреливая в ночь рубиновой искрой. Казаки спят, укутавшись в тулупы, их дыхание сливается в ровный, убаюкивающий гул. Ермак давно ушёл в свой шалаш, наутро зерна идей Олега прорастут. А я сижу, прислонившись спиной к грубо сколоченной лавке, и вглядываюсь в тёмные воды Иртыша.

Олег бесшумно подходит и присаживается рядом.

— Ты колеблешься, — его голос звучит негромко, печально. — Я вижу это. После всего, что ты увидел, после всех её игр и ловушек, в тебе всё ещё живёт её яд. Ты ищешь оправдания.

Я не отвечаю. Что я могу сказать? Что его «правда» о мёртвом Ермаке кажется мне менее реальной, чем тепло её кожи под моими ладонями? Что память о её взгляде перевешивает все логические доводы?

— Она сказала, что спасает нас. — Ищу оправдание своей слабости. — А ты показываешь мне лишь смерть одного человека. Разве этого достаточно? Я люблю её, Олег!

Я не верю, что всё, что было между нами — вся боль, все эти годы поисков — это одна сплошная ложь! — Я поднимаюсь с лавки, глядя сверху вниз на гостя.

— Какой смысл мне спасать всё это человечество, если я потеряю её?

Я смотрю на спящих казаков, на тлеющий костёр, на тёмный силуэт струга на берегу, на бесчисленные звёзды над нашей головой. На саму жизнь, которую собираюсь обмануть.

Олег не спорит, не повышает голос. Он только смотрит на меня с сожалением, таким горьким, словно понимает мои чувства.

— Слова бесполезны, — обречённо шепчет Олег. — Ты прав. Я хотел уберечь тебя от мрака последствий. Что ж, придётся показать ту самую «гармонию», которую Винона выстраивает по кирпичику. Хочешь правды, Фёдор? Получай.

Он резко хватает меня за запястье, и нас куда-то несёт.

Струйка крови стекает из носа. Меня вырвали из одной реальности и с силой швырнули в другую. Я обрушиваюсь на что-то твёрдое и холодное, едва не потеряв сознание.

Когда мир наконец перестаёт плыть, я открываю глаза навстречу густой и давящей темноте. Воздух здесь холодный, влажный и странно пахнет, как в операционной, с примесью озона после грозы и чего-то ещё.

— Где… — горло сжимает, и я замолкаю.

В ответ с лёгким шипением загорается свет, неяркий, синевато-белый, он исходит сверху, не отбрасывая чётких теней. Я поднимаю голову.

Мы в какой-то пещере. Но это не та пещера, что создана природой, она вырезана из цельного куска чёрного, отполированного до зеркального блеска камня. Стены, пол, потолок — всё идеально гладкое, без единой трещинки или шероховатости.

Я оглядываюсь. Пространство небольшое, жилое, но обстановка вызывает тошнотворный диссонанс.

Вместо кровати в стене вырезан альков. На нём не матрас и не постель, а мерцающая, переливающаяся жидким светом подстилка. Она напоминает то ли колонию светящихся медуз, то ли густой, фосфоресцирующий гель. Она дышит, медленно меняя цвет от холодного синего к фиолетовому.

Вдоль другой стены стоят устройства, назначение которых невозможно угадать. Ни кнопок, ни экранов, ни проводов. Гладкие, обтекаемые корпуса из тёмного металла, от которых исходит тихий, низкочастотный гул. Их поверхности переливаются, как радужные плёнки бензина на воде.

Выхода, в привычном понимании, нет. Его заменяет огромная полупрозрачная мембрана, закрывающая весь проём. Она мерцает, словно соткана из плотного, светящегося тумана. Сквозь неё смутно, как сквозь запотевшее стекло, угадывается внешний мир.

Олег, уже сбросивший нелепый кафтан и снова облачённый в свой серебристый комбинезон, стоит посреди этого сюра — он дома.

— Добро пожаловать в мою реальность, — его голос звучит гулко.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, всё ещё чувствуя слабость и тошноту.

— Что это за место? — я разглядываю жилище.

— Вполне типичное жильё людей моего времени.

Он подходит к мерцающей мембране. Я, с тяжёлым предчувствием, плетусь за ним.

— Смотри, — твердит Олег. — Смотри и пойми наконец, с чем ты играешь.

Я подхожу вплотную к туманной стене и выглядываю наружу. Такого ужаса я не испытывал никогда раньше.

То, что я наблюдаю, не поддаётся описанию. Слова «пустошь» или «апокалипсис» слишком мягкие для характеристики этого мира.

Простирающаяся до горизонта равнина, но это не земля, это сплошной ковёр из металла, перемешанного с измельчённым чёрным камнем. Ни деревца. Ни травинки. Ни намёка на почву, на жизнь. Ни рек, ни озёр — только глубокие, иссохшие русла и гигантские котлованы, заполненные до краёв ржавым металлоломом, словно это братские могилы целых цивилизаций.

Небо ядовито-жёлтое, цвета гноя и серы. Солнца не видно — его заменяет рассеянный, неприятный свет, исходящий от пелены смога. Ни птиц, ни облаков. Только мёртвая, угнетающая желтизна.

На горизонте угадываются силуэты. Это не город в человеческом понимании, это механический улей, кошмар инженера-киборга.

Гигантские, геометрически безупречные конструкции вздымались к небу — башни-сверла, пирамиды из полированного чёрного сплава, бесконечные трубы и мосты, соединявшие их. Всё было лишено малейшего намёка на эстетику, на искусство. Только чистая, пугающая своей масштабностью функциональность. И по этим структурам, как муравьи по каркасу мёртвого животного, снуют тени — машины. Ни огней в окнах, ни признаков жизни. Только монотонное, безразличное движение механизмов в мёртвом мире.

Я стою, прижавшись лбом к прохладной мембране, не в силах оторвать взгляд. Это не просто конец, это выверенное уничтожение всего живого.

— Это… — я не знаю, как описать свои чувства.

— Гармония, — безжалостно заканчивает за меня Олег. Он стоит рядом, его лицо обращено к мёртвому пейзажу. — Гармония устранения всего лишнего. Того, что мешает, окисляется, стареет, чувствует. Человечество так усердно работало над своим искусственным интеллектом. Стремилось к удобству, к прогнозируемости, к контролю. Нас спасает только этот экран. Машины считывают его как «помеху», «агрессивную, чужеродную среду». Им физически некомфортно здесь находиться. Их сенсоры «слепнут». Это наш единственный щит.

Я отшатываюсь от мембраны, как от огня. Всё, что я вижу, всё, что чувствую — любовь к Татьяне, ярость к Нагому, верность Ермаку, тоску по Наталье — всё это меркнет и лишается красок.

— Такое будущее строит твоя Винона, — ставит точку в моём вопросе Олег. — Мир без любви. Без искусства. Без случайности. Мир идеальной логики. Она не просто правит прошлым, Фёдор. Она методично, шаг за шагом, готовит для всех нас, для всего человечества вот эту пустоту.

Он делает паузу, чтобы я мог ещё раз прокрутить в голове всё, что увидел.

Я представляю, как Винона, с её холодной красотой и нежными руками, с её словами о спасении, стоит здесь рядом и смотрит на это с удовлетворением.

Я и Олег стоим у мерцающей мембраны, два силуэта в синеватом свете пещеры-гробницы. Олег — солдат, проигравший войну. Я — марионетка, которая слишком поздно увидела ниточки и бездну, в которую их тянули. Мы не смотрим друг на друга. Мы смотрим на мир, где не осталось ни рек, в которых тонут атаманы, ни костров, у которых спорят о судьбах, ни любви, ради которой стоит жить и умирать. Только вечный гул машин в безвоздушной пустоте.