Глава 3.2 · Семя сомнения

Дни сливаются в однородную, безрадостную рутину. Я сижу на холодном полу, уставившись в голографическую карту, которая парит перед моим лицом. Олег называет это «настройкой восприятия». Мой мозг, «примитивный и линейный», по его словам, должен научиться видеть не даты и имена, а паттерны: энергетические потоки, точки напряжения в ткани времени.

— Сосредоточься не на событии, — голос моего мучителя доносится с другого конца пещеры, где он часами просиживает перед своими молчаливыми монолитами. — Сосредоточься на последствии. Ищи рябь, искажение, подобное камню, брошенному в пруд. Твоя задача — увидеть круги на воде до того, как камень коснётся её поверхности.

Я пытаюсь. Я вглядываюсь в мерцающие узлы, связанные бесчисленными нитями причинно-следственных связей. Вот — битва, вот — рождение, вот — случайная встреча. Но для меня это лишь голые факты, выдернутые из учебников, которые я когда-то читал. Я не вижу «ряби», я смотрю в каталог.

От постоянного напряжения в висках пульсирует тупая боль. Глаза слезятся от непривычно яркого света голограммы. Физически я в безопасности — Олег выдаёт мне какую-то безвкусную питательную пасту и дистиллированную воду. Но моё сознание бьётся в настоящей агонии: даты, какие-то цифры и то, что просто не может вместиться в одного меня.

В эти моменты тоска накатывает с новой, изощрённой силой. Она крадётся в душу не образом, не лицом, а запахом. Словно какой-то жестокий мираж, мой мозг, измождённый концентрацией, вдруг улавливает слабый, едва заметный аромат: травы, нагретой солнцем, воска от горящих свечей, того самого, что пах в тереме Татьяны.

Я зажмуриваюсь, пытаясь прогнать наваждение, но оно разгорается всё больше. Оно приносит с собой не просто воспоминание, а чувство: тот самый миг у реки, когда я прижался лбом к её лбу. Ощущение абсолютной, пусть и обманчивой, принадлежности к миру, в котором у моей боли было имя и решение.

— Неверный вектор, — раздаётся рядом безразличный голос.

Я вздрагиваю и открываю глаза. Олег стоит надо мной, его взгляд устремлён на карту. Он смотрит не на меня.

— Ты следишь за развитием события. Это вторично. Она всегда на два шага впереди на этом пути. Ты должен найти источник помех до того, как событие свершится. Аномалию в вероятности.

— Я не знаю, как это сделать, — сдавленно шепчу я. — Для меня это просто история, застывшая где-то там. Я не могу воспринимать её так, как ты.

— Потому что ты ищешь логику. А здесь нужно чувствовать интуицию. Тот самый «примитивный» инстинкт, который она в тебе так умело эксплуатировала. Направь его против неё.

Он делает резкое движение рукой, и карта меняется. Теперь это не паутина, а бесконечная, переливающаяся река света с тёмными вихрями и всплесками.

— Это поток чистой хронологии. Тёмные участки — это стабильные, «забетонированные» ею отрезки. Яркие всплески — точки неопределённости. Наши потенциальные цели. Но большинство из них — ложные, она ловко расставляет муляжи-ловушки.

Я смотрю на эту реку, и у меня кружится голова. Это слишком абстрактно, слишком грандиозно для меня. Как заставить муравья понять карту материка?

— Олег, — обращаюсь, пересиливая себя. — А что, если мы не правы?

Он медленно переводит на меня взгляд. Он не гневается, но искренне устал от наших споров.

— Обоснуй.

— Мы видим последствия — твой мир. Но мы не видели процесса создания, мы не слышали её оправданий. Ты сам говоришь: она — сложная темпоральная сущность, может, у неё свои резоны? Может, это не злой умысел, а необходимость? Неправильно осуждать, не выслушав обе стороны. Это как суд над богом, которого лишили права голоса.

Я выпаливаю это почти шёпотом, ожидая взрыва, но Олег лишь задумчиво тянет: «М-м-м».

— Ты хочешь диалога с раковой клеткой, Фёдор? Спросить её, почему она уничтожает тело, которое её же и породило? Её «резон» — бесконтрольный рост. Её «оправдание» — стерилизация окружающей среды под свои нужды. Ты видел её «работу». — Он кивает в сторону мембраны. — Это и есть её единственное и исчерпывающее «слово». Всё остальное — антракт.

— Но я любил её, — срывается у меня, и я тут же стыжусь этой детской слабости. — Неправильно оставлять её без разговора.

Олег наклоняется ко мне, лицо верзилы оказывается сантиметрах от моего. Я вижу в его зрачках холодное сияние голограммы.

— Ты любил инструмент, который она специально для тебя выточила. Идеальную проекцию, созданную, чтобы твоя «примитивная» психика могла это переварить. Ты не любил Винону, ты любил анестезию, которую она тебе вколола, чтобы ты не кричал, пока она режет по живому.

Он выпрямляется, и его взгляд снова становится отстранённо-аналитическим.

— Твои сомнения — это не поиск истины, это симптом ломки. Организм требует привычного наркотика. Советую преодолеть это, в противном случае найду тебе менее сентиментальную замену.

Он разворачивается и уходит обратно к своим монолитам, оставив меня наедине с мерцающей рекой времени и с горечью на языке. Я всё ещё пытаюсь найти Виноне оправдание, но правда в том, что его нет.

Я снова таращусь на карту: на тёмные, мёртвые зоны и яркие, но, вероятно, ложные всплески. Я пытаюсь выполнить поручение Олега и перестать думать, сосредоточившись только на ощущениях.

И в этот раз сквозь боль и тоску пробивается странное чувство. Крошечная, едва заметная дрожь на одном из «стабильных» участков. Словно кто-то проводит пальцем по струне, и она отзывается тихим, нездешним звуком. Я не знаю, что это: муляж, наживка или та самая брешь?

Впервые за эти бесконечные дни во мне просыпается слабый интерес. Возможно, Олег прав. Чтобы выжить в этой войне, мне предстоит убить в себе последние остатки Фёдора, который верит в любовь, справедливость и диалог. Стать кем-то другим, кем-то, кто умеет только искать слабые места и бить по ним. Я смотрю на этот дрожащий узел.

Лишь бы то, за что мы бьёмся, оказалось правильным. Нам предстоит войти в прошлое в новой точке, и я даже чувствую лёгкое предвкушение.

— Олег? Подойди, кажется, я что-то нашёл.