Глава 3.7 · Пит-стоп

Возвращаемся мы не прыжком, а падением. Из солнечного, наполненного криками ужаса Углича — в оглушительную, стерильную тишину. Я падаю на что-то твёрдое и прохладное и несколько секунд просто лежу, не в силах пошевелиться. Не открывая глаз, скольжу руками по знакомым шершавым ворсинкам ковра. Это мой ковёр, в моей квартире!

Прохлада воздуха смешивается с пыльным, но таким знакомым запахом моего дома. Здесь пахнет не гарью и не смертью, а разбавленной затхлостью закрытого помещения, старой бумагой и едва уловимыми нотами дешёвого одеколона Аркадия.

— Отдыхай, Фёдор. Не стану беспокоить тебя неделю, а затем мы поговорим.

Голос Олега звучит прямо над ухом, заставляя меня вздрогнуть. Гость стоит, глядя на меня сверху вниз, и его фигура кажется големом из другого, железного мира, случайно занесённым в эту примитивную реальность.

— А потом? Что мы будем делать потом? — хриплю я, с трудом отрывая лицо от ковра.

— Потом ты примешь решение, Фёдор. Захочешь — я оставлю тебя здесь насовсем. Будешь жить свою скучную, прекрасную жизнь. Вот только сможешь ли ты спать по ночам, зная, какое будущее нам предначертано? А можешь вернуться в строй и продолжить бороться вместе со мной. Хотя бы попытаться.

Он не ждёт ответа, просто разворачивается, и воздух за его спиной с тихим звуком схлопывается, оставив лишь лёгкую рябь, которая мгновенно рассеивается. Олег исчезает, а я остаюсь. Лежу на полу в центре своей гостиной и смотрю в потолок, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя вакуум. Трещинка в виде дракона осуждающе смотрит на меня в ответ.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я могу пошевелить сначала просто пальцем, потом рукой. Я отталкиваюсь от пола, сажусь, оперевшись спиной о диван. Комната плывёт перед глазами. Всё осталось на своих местах: книжные стеллажи, телевизор, фотография на тумбочке. Но всё это кажется декорациями, дешёвой подделкой.

Как будто я возвращаюсь не домой, а на театральные подмостки, где разыгрывают пьесу под названием «Нормальная жизнь Фёдора».

Дверь в прихожую привычно скрипит.

— Федя?.. Это… это ты?

Голос Аркадия до смешного испуганный, тонкий, как струна. Я медленно, с хрустом в костях, поворачиваю голову. Он стоит на пороге, бледный, с растрёпанными волосами, в растянутом домашнем свитере. В одной руке он сжимает паяльник, как древний воин — единственное доступное ему копьё.

Увидев моё лицо, его собственное искажается гримасой, в которой смешивается облегчение, радость, ужас и неподдельная боль. Он бросает паяльник, и тот, звякнув, закатывается под стол.

— Господи! Ты! — Он прыгает передо мной на колени, хватает меня за плечи, ощупывая, будто проверяя, цел ли я. — Ты где был⁈ Я думал… я уже думал всё! Что ты к ней вернулся! Что тебя съели те твои временные черви! Я уже заявление в полицию хотел писать, да вспомнил, что про тебя никто, кроме меня, и не знает!

Он говорит без остановки, тараторит, и его слова, простые и бестолковые, становятся первым по-настоящему нормальным звуком, который я слышу за последнюю вечность. Они не несут в себе тяжести веков, груза решений и ответственности. Они о полиции и о том, что он жутко волновался.

— Арк… — я пытаюсь что-то сказать, но голос срывается в хрип.

— Молчи, молчи! — он встаёт, с силой, которой я от него не ожидаю, поднимает меня и тащит на кухню. — Сначала тебя в порядок привести надо. На тебе лица нет. Словно на том свете побывал.

«Почти», — мелькает у меня в голове, но я решаю не произносить это вслух.

Он усаживает меня на стул, втыкает вилку чайника в розетку и лезет в морозилку. Кухня завалена его коробками с деталями, проводами, платами. На столе красуется самодельный осциллограф, рядом валяются кусачки и катушка припоя. Этот привычный, дорогой моему сердцу хаос — полная противоположность стерильному порядку пещеры Олега. Здесь есть жизнь, шумная, неуклюжая, пахнущая паяльной кислотой и дешёвым кофе.

— Держи, — Аркадий ставит передо мной тарелку с огромной порцией пельменей. Они дымятся, распространяя простой, наваристый, до слёз знакомый запах. — Сам лепил от скуки, пока тебя не было.

Я держу вилку, и моя рука дрожит так, что железо противно звякает о фарфор. Я таращусь на этот простой, банальный ужин. Всего несколько часов назад я смотрел в глаза истории, видел, как гибнет царевич, чувствовал на себе ответственность за ещё одну жизнь. А теперь я сижу на своей кухне и должен есть пельмени. Абсурд, да и только.

— Я свою квартиру сдал, — бормочет Аркадий, садясь напротив и глядя на меня с тревожным ожиданием. — Денег надо было достать. А то наши приборы много жрут, и за свет приходят дикие счета. Ничего, что я тут обосновался? А то я могу обратно… вещи собрать…

— Ничего, — перебиваю Аркадия, и наконец я полностью расслабляюсь. — Оставайся.

Он сияет, как ребёнок, и принимается наливать чай.

Мы садимся обедать, и теплота пельменей, свежего чая наконец согревает меня изнутри.

— Ты не представляешь, что тут творилось, — Аркадий не может остановиться, ему нужно выговориться. — Лампочки мигали как сумасшедшие. В телевизоре вдруг новости из шестидесятых показали, я чуть не поседел! А потом соседи пришли — спрашивают, почему у меня из розетки дым идёт и пахнет грозой. Я еле отбрехался.

Он говорит, а я слушаю и ощущаю, как что-то внутри меня медленно оттаивает. Его болтовня становится щитом от ужаса, который я теперь всегда ношу с собой.

— Пойду, помоюсь, — говорю я, когда тарелка пустеет.

— Да, да, конечно! — Аркадий вскакивает как заведённый. — Полотенце чистое в шкафу. И… Федя?

— А?

— Рад, что ты вернулся.

— Я тоже, друг, я тоже.

Ванная становится следующим испытанием. Я включаю свет и вижу себя в зеркале. Тот, кто смотрит на меня оттуда, мне явно не знаком. Измождённое лицо, впалые щёки, тёмные круги под глазами. Но самое страшное — глаза.

В них зияет пустота и возраст, который я не проживал. Я поворачиваю кран, и когда горячая вода касается моего лица, я вдруг ощущаю запах не мыла или шампуня, а едва уловимый запах дыма. Новгородского дыма. Я жмурюсь, но за веками встают языки пламени, чёрные силуэты на фоне горящих домов.

Я резко выключаю воду, опираясь на раковину, пытаюсь отдышаться. Я принёс это в свой дом.

Возвращаюсь в гостиную и застаю Аркадия за странным занятием. Он ходит по комнате с каким-то самодельным устройством, похожим на счётчик Гейгера, и водит им по воздуху. Прибор тихо потрескивает.

— Что это? — интересуюсь я.

Аркадий вздрагивает и краснеет, как школьник, пойманный за списыванием.

— А… это… Я, пока тебя не было, кое-что смастерил. Монитор хрональных аномалий. По твоим записям. — Он показал на мой старый блокнот, лежащий рядом с паяльной станцией. — Тут, понимаешь, после твоих отлучек пространство не сразу устаканивается. Остаются флуктуации, как рябь на воде. Вот я и слежу, чтобы ничего не случилось.

Я смотрю на чудака — этого верного, наивного гения, который пытается защитить нас от последствий войн, которые даже не может до конца осознать. И помимо выжженной земли, что оставил во мне мир Олега, я чувствую упрямый зелёный росток, пробивающийся через сухую почву. Росток искренней преданности моего нового друга.

— Спасибо, Арк, — тихо благодарю парня.

Мы сидим допоздна. Я не рассказываю ему об Угличе, о панике, о сломе. Но я слушаю его рассказы о том, как он ходит в магазин, как спорит с соседом о счётчиках, как смотрит сериалы. Это хроника той простой жизни, которую я навсегда потерял.

Позже, лёжа на диване и глядя в тёмный прямоугольник окна, я понимаю: Олег прав. Моя «нормальная жизнь» теперь заражена. Я привёз войну с собой, не на плащах и не на подошвах, а внутри, в разуме, в самой памяти.

Тонкая плёнка обыденности может порваться в любой момент, и бездна поглотит всё это: и пельмени, и чай, и верного Аркадия с его паяльником и самодельными мониторами.

Но пока что этот островок нормальности здесь. Мой личный причал, пахнущий припоем и тестом, где кто-то искренне волнуется за меня, где кто-то пытается защитить меня от невидимых угроз. И за этот хрупкий, тленный, бесконечно дорогой причал я буду держаться. Хотя бы ближайшую неделю.