Глава 3.11 · Серьезное предупреждение

Мы решаем вернуться и материализуемся в центре моей гостиной втроём — тяжёлое дыхание Олега, почти беззвучное присутствие Виноны и моя собственная давящая усталость.

— Господи! Вы целы! — из кухни выскакивает Аркадий, держа в одной руке заварочный чайник, а в другой — прихватку в виде совы. Его взгляд мечется от меня к Виноне, и на его лице расцветает немое, почти комическое благоговение, затем взгляд находит Олега — и лицо преображается подобострастным ужасом. — Я как раз чай заварил. Крепкий. После такого… — чудак мотает головой в сторону пустоты, где мы только что возникли, — надо восстанавливать силы. Садитесь, пожалуйста!

Аркадий бросается расчищать стол, заваленный микросхемами и бумагами, смахивая всё в одну кучу с панической торопливостью официанта в горящем ресторане. Винона, не говоря ни слова, плавно опускается на краешек дивана, словно её тёмное платье — часть вечерних теней.

Олег остаётся стоять посреди комнаты, его мощная фигура кажется чужеродной в этой маленькой квартирке, как скала в песочнице. Он тяжело дышит, грудь вздымается, и я вижу, как сжимаются его кулаки.

Аркадий дрожащими руками расставляет перед нами три самые разные кружки: мне — мою старую, с надписью «Лучшему внуку», Виноне — тонкую фарфоровую, позаимствованную бог знает откуда, а Олегу — увесистую керамическую пивную, явно рассчитанную на его масштаб. Друг наливает кипяток, и запах чая смешивается с запахом зимней стужи, всё ещё витающим вокруг нас.

— Спасибо, Арк, — тихо произношу я.

Тот только кивает и пристраивается на табуретке у входа на кухню, готовый в любой момент исчезнуть или принести что-то ещё.

— Итак, — завожу беседу, ломая тягостное молчание. — Мы вернулись с поля неоконченной битвы.

— Здесь нет поля, — глухо рычит Олег. — Здесь клетка. — Но он всё же делает шаг и грузно опускается в кресло, которое жалобно скрипит под ним. Он берёт свою кружку не глядя и отхлёбывает кипяток, будто это вода из ручья.

— Согласна, — тихо, но чётко произносит Винона. Она даже не смотрит на свою чашку. Её пальцы медленно гладят шероховатую ткань дивана, будто она читает по ней невидимые письмена. — Здесь слишком тихо, и можно забыть, за что играешь.

— Мы не играем! — голос Олега гремит, заставляя бедного Аркадия вздрогнуть. — Мы пытаемся остановить катастрофу! Ту, которую ты же и создала! — Он в ярости тычет пальцем в сторону Виноны. — Каждый кирпич твоего «порядка» вымощен костьми и выложен страхом! Ты взяла худшие моменты истории, как тот день в Угличе или тот кошмар в Слободе, и сделала их нормой!

— Ошибаешься, — парирует Винона дрожащим, как звон сосулек, голосом. Она наконец поднимает на Олега взгляд. — Я не создавала норму. Я лишь предотвратила худшие альтернативы, которые возникают как реакция на эти «кирпичи», как ты их называешь.

Ты видишь казнь Челяднина-Фёдорова как трагедию, а я вижу спасённое от распада государство, которое без такой жёсткости разорвали бы на куски соседи. Ты видишь разгром Новгорода как акт бессмысленной жестокости, а я вижу устранение вечно тлеющего очага сепаратизма, который в десятке твоих «более правильных» ветвей привёл бы к полному уничтожению всей Руси.

— И ради этого условного можно перемолоть реальные жизни? — Олег выскакивает неожиданно резко, и кружка в его руке с громким ЧПОК! разлетается вдребезги. Керамическая ручка остаётся у него в пальцах, а острые осколки и коричневая лужа чая растекаются по полу. Аркадий ахает и замирает, боясь пошевелиться.

Олег не обращает ни на что и малейшего внимания, он только стоит, тяжело дыша, сжимая в руке бесполезный фрагмент посуды, словно это его оружие.

— Твоя логика — это логика палача! «Во имя великой цели!» Но цель, построенная на трупах, уже отравлена! Ты не спасаешь организм, ты выращиваешь чудовище!

— А твоя логика — это логика ребёнка, который, увидев гниющую рану, хочет отрезать всю конечность, не понимая, что пациент умрёт от потери крови! — Винона тоже поднимается, она не повышает голос, но каждое её слово бьёт с силой лопающейся струны. — Ты лезешь туда, где ничего не смыслишь! Каждая твоя «правка» — словно удар молотка по часовому механизму! Да, мир жесток! Да, история несправедлива! Но она живая и должна идти своим ходом! А ты своей тупой силой пытаешься сделать её мёртвой и правильной и не видишь, что за каждым спасённым тобой «невинным» открывается портал в такую бездну страданий, что тебе и не снилось!

— Враньё! Запугивание! — Олег швыряет ручку от кружки на пол, она нелепо подпрыгивает и закатывается под диван.

— НЕТ! — крик Виноны внезапный и настолько пронзительный от неподдельного, животного ужаса, что у меня холодеют руки. Она больше не спорит, она предупреждает. — Вы оба не понимаете: временной континуум — не глина, не набор рельсов! Это живая, дышащая и невероятно хрупкая ткань!

Девушка обводит нас обоих взглядом, в котором горит нечеловеческий огонь знания.

— Каждое ваше вмешательство, Олег, — не стежок, это разрыв, и я эти разрывы зашиваю, потому что если их оставить, они расползутся, как гниль. Но если ты в своём ослеплении вырвешь слишком большой пласт, если ты попытаешься не залатать дыру, а вырезать и заменить целый лоскут истории, произойдёт флуктуация.

Слово висит в воздухе, пугая своей неопределённостью.

— Полотно не выдержит, оно не порвётся, оно схлопнется. Сожмётся в точку, а потом или перезапустится с нуля, стерев всё, что было, или, что гораздо страшнее, создаст на месте старого времени нечто такое, перед чем мой «стерильный ад» или его «кровавый хаос» покажутся детской колыбельной. Абсолютный, бесформенный хаос, где не будет ни причин, ни следствий, ни прошлого, ни будущего. Ты думаешь, ты воюешь за будущее? Ты роешь могилу для самой идеи времени!

В наступившей тишине слышен только частый, прерывистый звук — это Аркадий пытается незаметно подобрать осколки разбитой кружки дрожащими пальцами. Парень удивительно тихий, и это меня по-настоящему печалит. Я принёс в его жизнь столько хаоса, что он просто может не выдержать. Я жаловался, что Винона и Олег играют мной, как инструментом, не замечая, что и сам пренебрегаю чужой нормальной жизнью. Олег смотрит на Винону, и на его лице борются неверие, ярость и заноза леденящего сомнения. Он ищет в её глазах ложь, театральность, но находит только тот же ужас, который видел в зеркале своего мёртвого мира, помноженный на знание чего-то неизмеримо большего.

— Красивая байка, — наконец выдавливает гость, но в его голосе теперь нет прежней силы. Это сопротивление по инерции. — Удобная страшилка, чтобы отвадить меня.

— Тех, кому есть что терять, пугают, — безжалостно парирует Винона, снова опускаясь на диван, будто потратив на предупреждение всю энергию.

— Мне терять нечего, кроме самого времени. И я не позволю тебе его уничтожить в твоих глупых попытках всех «спасти».

Я сижу, сжимая в ладонях свою тёплую, целую кружку. Я становлюсь мостом между этими двумя пропастями, но этот мост трещит по швам. И с ужасающей ясностью я понимаю, что Винона, возможно, говорит правду. Не как манипулятор, а как учёный, увидевший в своих расчётах фатальную ошибку. Но это лишь предположение, она не знает наверняка, как поведёт себя время, если произойдёт серьёзное вмешательство. А Олег говорит правду как жертва, задыхающаяся в последствиях «ошибки» расчёта. Но он не способен увидеть и рассчитать то, что подвластно учёному. Он может лишь спорить, а протест — его единственное оружие. И всё это значит, что мы заходим в тупик, из которого нет выхода силой, убеждением или хитростью, только чудом. Или новой, немыслимой жертвой, цена которой может оказаться вообще всем.

Включая этот хрупкий, пахнущий чаем и страхом мир моей квартиры, где двое титанов устраивают сражение, а двое людей пытаются просто не сойти с ума.