Глава 3.10 · Третейский суд

В моей голове уже созрел план. Я держу в руках ленту — ключ к Виноне. Но как заманить Олега? Ему нужна приманка. А что может быть лучшей приманкой для охотника за временными аномалиями, чем самая большая аномалия из всех возможных?

— Аркадий, — говорю я, глядя на друга. — Помнишь, ты говорил про имитацию хронального всплеска?

Он поднимает голову, и его глаза за стёклами очков расширяются от понимания.

— Федя… Ты хочешь его обмануть? А если он догадается…

— Он догадается, — спокойно соглашаюсь я. — Но он придёт ловить всплески, как акула на кровь в воде. Нам нужен один, но очень мощный сигнал, в месте, где ткань времени и так истончена.

— Куда? — прошептал Аркадий.

— Туда, где родилось безумие, которое они оба считают корнем всех зол, — отвечаю я. — 3 декабря 1564 года. Александровская слобода. Царь Иван уже там, он бросил Москву, увёз казну, семью и символы власти.

Сейчас за этими стенами он пишет свои гневные грамоты — митрополиту, посадским людям — обвиняя всех в измене и требуя для себя абсолютной власти. Через несколько дней он её получит. И родится опричнина. Там, в ледяной тишине, между молитвой и приказом о первой казни, мы и устроим наш суд.

Аркадий, бледнея, кивает. Друг не спорит, он просто идёт настраивать свои приборы.

На следующий день Аркадий запускает свой «симулятор». Приборы завывают, и в воздухе уже отдаёт пылью далёких веков. Он создаёт идеальную мираж-аномалию: мощный, короткий всплеск именно в нужных нам координатах.

Мы ждём недолго. Воздух в гостиной рвётся с сухим хлопком, и появляется Олег с сосредоточенным лицом.

— Что это было? — спрашивает гость, даже не поздоровавшись. — Такой сигнал чище и опаснее всех, что я фиксировал. Это Винона готовит новый удар?

— Не знаю, — честно говорю я. — Но я почувствовал сигнал и знаю, откуда он. Я готов вернуться один последний раз, чтобы вместе разобраться во всём.

Олег пристально смотрит на меня, выискивая подвох. Но жажда действия перевешивает осторожность.

— Хорошо. Показывай.

Прыжок вышвыривает нас в отрезвляющий холод русской зимы. Мы стоим по колено в снегу на опушке хвойного леса. Воздух настолько морозный, что обжигает лёгкие, и каждый выдох превращается в густое облако пара. Впереди, за высоким частоколом, виднеются тёмные, мрачные бревенчатые стены и островерхие кровли Александровской слободы. Но вместо тишины оттуда доносится с одной стороны глухой, монотонный гул мужского хора. Монастырский обиход. Всенощная. Царь Иван Васильевич, только что обвинивший весь мир в предательстве, теперь истово молится, вымаливая у Бога благословение на свой будущий террор. А с другой стороны, сквозь этот гул, прорываются отрывистые команды, лязг железа, приглушённые стоны. Уже начинается, готовятся темницы, натачиваются первые ножи, отбираются первые жертвы из числа тех, кто приехал с царём «без измены».

Этот диссонанс — молитва и подготовка к пытке — висит в воздухе плотнее тумана. Само место становится открытой раной на теле времени. Здесь решается не просто судьба страны, а ломается её нравственный хребет. Рождается новая реальность, где царь — игумен кровавого монастыря, а государственная служба — религиозный ритуал страха.

— Здесь, — шепчу я, чувствуя, как этот контрастный гул врезается в виски. — Сигнал идёт отсюда.

Олег уже сканирует местность своим прибором, хмурясь. Его устройство, обычно мерцающее ровным светом, теперь вспыхивает хаотично, будто захлёбывается от противоречивых данных.

— Ничего и всё сразу. Хаос, неразбериха, как будто само время здесь не решило, в какую сторону рухнуть. Ни малейшей чёткой ряби. Как будто…

— Как будто это приманка? — раздаётся знакомый голос, в котором я слышу раздражение и усталость.

Мы оборачиваемся: Винона стоит в нескольких шагах от нас, прислонившись к стволу вековой сосны, чьи ветви гнутся под шапками снега.

Она одета во что-то тёмное и простое, почти монашеское, её волосы запорошило инеем. Девушка смотрит не на меня, а на Олега. Я читаю в её взгляде не ту каплю нежности, что была в моей квартире, а только усталую, вековую ярость, созвучную ярости царя за стенами.

Олег мгновенно преображается: вся его холодная сдержанность испаряется, сменяясь первобытным гневом. Он делает шаг вперёд, и, кажется, воздух вокруг него трещит от напряжения.

— Ты! — низкий бас Олега врезается в монастырский хор, как нож в плоть. — Ты выстроила стены моего личного кошмара по камушку! Ты своими руками вышила этот мёртвый, стерильный ад, в котором мучаются люди. Ты посмотри вокруг! — он дико машет рукой в сторону слободы. — Здесь рождается та самая сила безумия и страха, что в твоей версии истории приведёт к «идеальному» миру! И ты защищаешь это⁈

Винона не отступает. Она выпрямляется, и её фигура, кажется, вбирает в себя весь морозный мрак леса.

— Я защищаю историю от таких, как ты!

— Голос Виноны режет не криком, а тонким лезвием. — Это ваш ад, Олег! Сотворённый вашими же руками! Вашим вечным страхом, вашим детским желанием удобного, предсказуемого мирка, где за вас всё решает кто-то другой! Где не надо бороться, не надо выбирать, не надо нести ответственность за боль и неудачи! Вы хотели избавиться от риска? От случайности? От «несправедливости» истории? Пожалуйста! — Она широко раскидывает руки, и в этом жесте проскальзывает отчаяние. — Вы получили свой идеальный мир! Без болезней, без войн, без сомнений, без этого самого грязного, живого, страдающего человечества! Он вам не нравится⁈ Так меняйте своё будущее! Каменейте в своих убежищах, пытайтесь выжить в последствиях своего выбора! Но не лезьте сюда, не калечьте прошлое, на которое не имеете никакого права!

— Право? — Олег рычит так, что с сосны осыпается снег. — Какое право есть у тебя, машина, тварь искусственная, решать за всё человечество⁈ Уничтожать его душу, его страсть, его ошибки и его победы — ради твоего больного понимания порядка⁈ Ты не хранитель!

— А вы — дети, которые, увидев сорняк, готовы сжечь весь лес! — в голосе Виноны впервые прорывается неподдельная, надрывная боль. Она направлена не только на Олега, а на всё, что он собой представляет. — Вы с вашим вечным «исправим», «улучшим», «спасём одного»! Вы не видите связей! Вырываете один гнилой зуб истории — и заражаете всю кровь! Убиваете одного тирана — и освобождаете место для десяти худших, которых рождает испуганная, униженная почва! Спасаете одного гения — и крадёте у тысячи других повод творить, бороться, искать! Вы играете в Бога, не имея даже понятия о цене! Цена — это они! — она резко указывает пальцем в сторону глухой стены слободы, откуда вдруг доносится особенно отчаянный, быстро прерывающийся вопль.

Я стою между ними, ощущая, как эти два урагана — ярость отчаяния Олега и ярость ответственности Виноны — бьются друг о друга, угрожая смести не только меня, но и этот хрупкий временной пласт. В диссонансе молитвы и пытки я вижу суть их спора. Олег видит следствие — мёртвый мир, вырастающий из такого вот дня. Винона видит причину — человеческую слабость, страх и гордыню, что порождают и этот день, и тот мир. И они оба навечно закованы в броню своей правоты.

Ветер усиливается, поднимая вихрь снежной пыли. Он кружится между нами троими, как кольцо, отделяющее нас от остального мира. Кажется, само Время, застывшее на этой развилке в декабре 1564 года, прислушивается к нашему спору. Оно ждёт исхода. А я, простой человек с израненной душой, должен найти слова там, где, кажется, остались только взаимные обвинения и рёв двух непримиримых истин. Я должен стать судьёй в процессе, где обвинительный приговор любому из них означает гибель для нас всех.