Глава 3.15 · Флуктуация

Белизна — это не просто отсутствие света, это первозданная, недифференцированная субстанция, из которой рождаются формы, время и смыслы. Мы летим сквозь неё, оставаясь связанными лишь тончайшей нитью сознания. Прибор в наших руках раскаляется до невыносимой температуры, а затем растворяется, как кусок сахара в кипятке. Но мы не знаем, а теперь только чувствуем — работа сделана.

Вместо резкого прыжка в прошлое мы ощущаем, как становимся частью гигантского, вибрирующего резонанса. Мы становимся лучом, направленным в самое сердце тьмы — в горячечный бред Ивана Васильевича, в тот миг, когда страх смерти и яд подозрения сплетаются в чёрный узел. И мы внедряем в этот узел иное чувство. Не наш голос, не чужую мысль. Мы передаём чистую, безликую тяжесть. Тяжесть короны, которая не давит, а венчает. Тяжесть долга, который не душит, а возвышает. Тяжесть маленькой, тёплой руки сына в ладони, которую нужно защитить не террором, а мудростью, объединив вокруг себя сильных, а не уничтожив их.

Мы чувствуем, как паттерн дрожит. Не разрывается, а перекристаллизовывается. Чёрная, колючая форма паранойи на мгновение мерцает и начинает перестраиваться в нечто более сложное, более устойчивое. Мы не знаем, во что именно, только лишь ощущаем сдвиг. Минимальный, точечный, но уходящий вглубь, как корень нового дерева, пущенный в размягчённую почву.

И в этот же миг белизна вокруг нас содрогается. Всё происходит одномоментно, без очерёдности. Мы не чувствуем боли, но отчётливо знаем, что запустили стирание. Началась великая Флуктуация.

Наши физические формы теряют чёткость первыми. Пальцы, сплетённые на приборе, становятся прозрачными, затем и вовсе растворяются. Мы больше не держимся друг за друга. Теперь мы мысли, плывущие в бушующем океане переписываемой реальности.

Вокруг, сквозь ослепительную белизну, проступают и тут же рассыпаются, как пыль тысячелетий, призраки цивилизаций, которые теперь никогда не родятся или родятся иными: шпили готических соборов, ещё не построенных, тают, как ледяные узоры; пирамиды, лишённые своей истории-основания, обращаются в песок, уносимый несуществующим ветром; звуки языков, что никогда не будут сложены в слова, гаснут, как эхо в безвоздушной пустоте. Мы ощущаем это не глазами, не кожей, а самой сутью — как стираются целые пласты возможного, освобождая место для нового полотна.

И я, или вернее то, чем я становлюсь, слышу последние мысли тех, с кем сюда пришёл:

Олег: «Я больше не вижу жёлтого неба. Я не вижу ничего. Наконец-то это всё закончится. Наступает долгожданная тишина, лишённая рёва машин. И в этой тишине, может быть, найдётся место для синего…» Его сознание, простое и прямое, как клинок, растворяется первым, не встретив сопротивления.

Аркадий: (звучит далёким, слабеющим эхом связи, обрывком моей самой стойкой, сердечной памяти): «Главное… команда…» Этот шёпот, полный наивной, несокрушимой верности, исчезает, оставив после себя лишь тёплый, быстро остывающий след.

В пустоте остаёмся мы с Виноной. Два последних сгустка осознания в стирающейся вселенной. У нас нет голосов, нет лиц, нет тел, которые можно было бы обнять. Есть лишь чистое узнавание и стремительно тающее поле, где оно может существовать. Мы цепляемся за меня, потому что я оказался не готов отпустить её.

Я кидаю в пространство отчаянную и беспомощную мысль-порыв: «Винона! Где ты? Дай мне… Дай мне тебя почувствовать! Я не могу, не хочу исчезать, не… Не оставляй меня, борись!»

Моё сознание лихорадочно мечется, создавая хаос в белизне, пытаясь найти опору, точку отсчёта, хоть что-то близкое к привычному. Это инстинктивный, человеческий жест — протянуть руку в пустоту, когда падаешь в пропасть.

Мысль Виноны возникает не «рядом», а повсюду вокруг, спокойная, как поверхность глубочайшего озера на заре: «Я здесь, Федя. Всё время здесь. Не рвись, не цепляйся, всё наконец-то правильно. Так и должно быть».

В её «голосе» я не чувствую страха, в нём остаётся усталая, безмерная нежность и глубокое, непоколебимое понимание.

Моё сознание пронзает абсолютное понимание происходящего: «Мы исчезаем. Нас не будет. Никогда».

«Да. Чтобы что-то родилось новое, цельное, старое должно уйти. Мы и есть то самое „старое“ — противоречие, война, ошибка. Наше последнее дело — устранить самих себя из уравнения. Это высшая форма любви к тому, что может быть». Винона звучит тише, и я пытаюсь не дать ей затихнуть насовсем.

«Любви?» Я дрожу, как пространство, которое мы с Олегом, которого теперь уже нет, беспощадно кромсали.

Мне отвечает Винона, выворачивая из меня всю боль, которую мы пережили за этот короткий миг вместе. Я слышу до боли знакомое:

'Я лика другого с такой красотою и негой такой не видал…

Мне амбровых кос завиток никогда так сердце не волновал…'

Она цитирует Саади. Тот самый наш стих из морозного зимнего вечера XVI века, из другого времени, другой жизни. Теперь Саади звучит как гимн нашему небытию.

'…Твой стан блистает литым серебром, а сердце, кто знает — что в нём?..

Но ябедник мускус дохнул мне в лицо и тайны твои рассказал…'

Я чувствую, как рушатся цивилизации, падают исторические памятники, меняются значимые имена.

'…О пери с блистающим ликом, ты вся — дыхание ранней весны…

Ты — мускус и амбра, а губы твои — красны, словно яхонт и лал.

…Я в мире скиталец… И не упрекай, что следую я за тобой!

Кривому чоугану желаний твоих мячом я послушным бы стал…'

Я расфокусируюсь, а когда собираюсь снова, до сознания доносятся строки:

«…Всей жизни ценой на базаре любви мы платим за сладкий упрёк…»

Мне кажется, её голос сладкий и обволакивающий, словно она поёт колыбельную моему сознанию.

Винона посылает мне не просто слова, она посылает ощущение: того самого вечера, тепла от печи, запаха воска. И того чувства, что переполняет нас обоих. Теперь я чувствую его за двоих, оно множится, разливаясь теплом от моей такой холодной любимой.

Мысли девушки становятся тише, интимнее, обращённые только ко мне одному во всей вселенной:

«Ты спрашивал, мил ли ты мне. И я ответила. Но я не сказала главного: за всю мою бесконечную жизнь ты подарил мне единственное, что было в ней настоящим. Не долг, не знание, а чувство. Ту самую „сладкую упрёку“ на базаре любви. И я так благодарна тебе за это, Федя. Мой скиталец, мой упрямый, чудной, милый человек».

В моём стирающемся сознании уже нет слов, я могу ответить лишь всплеском света — благодарность, боль, прощание: «…Винона…»

Последняя мысль Виноны, лёгкая, полная нежности, как материнский поцелуй в лоб, касается моего существа: «Не прощайся, просто отпусти. И позволь мне уйти первой, как тогда, в твоей квартире. Только на этот раз не ищи меня, Фёдор.»

Сознание девушки — яркое, сложное, бесконечно уставшее и наконец-то обретшее покой — гаснет навсегда. Оно не растворяется, а будто мягко отстраняется от всего материального, сливаясь с белизной, став частью новой, чистой потенции.

Я так боялся остаться один, уйти последним, и именно это случается. Один в зарождающейся новой вселенной, где для меня нет имени, прошлого и будущего. Последним, что я успеваю осознать, становится горькая ирония, лишённая уже даже горечи: чтобы дать истории шанс, мы с Виноной должны были вычеркнуть самих себя из неё. Мы не умерли, мы обеспечили себе невозможность когда-либо существовать. Мы стали нулевой суммой, чистым уравнением, которое, будучи решённым, исчезает с доски навсегда.

Последнее, что гаснет, это моё собственное имя — Фёдор. Оно растворяется в белизне, как крупинка соли в воде.

Остаётся бесконечная, ровная, чистая белизна. Ни мыслей, ни воспоминаний, ни прошлого, ни будущего. Ни любви, ни войны.

Только чистое полотно без начала и конца. В этой белизне нет ничего, и одновременно есть зарождение самого важного во всей вселенной — нового начала.