Глава 32

Услышав слова мужа, я на миг растерялась. Отчего же ему было тошно? Он же жаждал уйти от никчёмной жены, которая «неудобная», ещё и любит не его?

Так отчего же теперь ему тошно?

— Что? — переспросила я, подумав, что ослышалась или не так поняла.

— Плохо мне, — продолжал глухо Степан. Его глаза в темноте лихорадочно сверкали. — Всё там не так: и подушка жёсткая, и щи кислые. Она даже пахнет не по-родному.

— Степан, ты это что…

— Глаша, ты прости меня дурака… Сделал, не подумавши. Нарубил дров сгоряча. Она завела меня, а я, как глупый тетерев, взбеленился.

— К чему все эти слова? Не понимаю. Зачем пришёл?

Он медленно приблизился ко мне, остановился всего в шаге.

— Виноват я перед тобой, Глаша… очень виноват… Может, вернусь я, а?

— Что?

Я на миг опешила. Вот умел этот мужик меня огорошить, как обухом по голове. Чего-то я не понимала. Всего две недели прошло, а он уже нагулялся? Или что это было?

Видя моё недоумение, Степан подошёл вплотную, чуть склонился и ласково провёл рукой по моему плечу, погладил прядь волос, выпавшую из моей чуть растрепавшейся причёски.

— Прости меня. Давай забудем всё, что было, и снова начнём? Я вернусь, и всё будет по-прежнему.

И только тут я опомнилась.

— Ах, вернуться⁈ — вспылила я в сердцах, пятясь от него. — Ты помнишь, что я сказала тебе на прощание, Степан? Уйдёшь — не приму обратно.

— Глаша, послушай.

— Что слушать? Думаешь, будешь туда-сюда шастать? То ко мне, то к Ульяне? Нет уж!

— Я насовсем домой вернусь. Без тебя и детей невмоготу мне. Пойми ты, Глаша! — уже с каким-то надрывом в голосе выпалил он.

Мне на миг стало даже жаль его. Похоже, и правда мужик оступился, натворил всего этого, а сейчас всё осознал. Но себя мне было жальче. И я знала, что прощать такое нельзя. Завтра будет какая-нибудь другая баба, и он к ней метнётся, когда на меня осерчает.

А мне опять страдать?

Нет уж.

— Довольно! — почти грубо отрезала я. — Мне чужие обноски не нужны. Была у тебя жена, Степан Осипов. А теперь нет. Свободен ты. Живи с кем хочешь, хочешь с Ульянкой, хочешь с другой какой бабой. Мне всё равно.

— Да не нужна мне Ульяна! Ты права была. Не могу я с ней. Только на днях понял… Я потому и пришёл теперь.

— Не хочу даже слушать, Степан. У тебя был выбор, ты его сделал. Обратно тебя я не приму.

С этими словами я торопливо схватила корзину с бельём и поспешила обратно в избу. Не хотела даже видеть этого кающегося изменника.

Разговор с мужем выбил меня из колеи, я даже расхотела спать.

Пришлось выпить успокаивающего чаю с ромашкой и прямо заставить себя лечь в постель. Дети давно уже спали.

Я же лежала в темноте и смотрела в потолок.

Думала о Степане. О том, что предполагала, что так и будет. Потому, ещё когда уходил, предупреждала, что обратно не приму. Из курсов психологии, которые так любила в прошлой жизни, я знала, что, если мужчина действительно любит женщину, уйти легко от неё не получится и забыть её тоже.

Похоже, так всё и вышло со Степаном. Но мне его было не жалко. Жалко было себя и детей, ведь сейчас вся деревня обсуждает мою ситуацию, и многие винят в уходе мужа к любовнице именно меня. И это было самое противное. А я хотела, чтобы Степан хорошенько прочувствовал свой жуткий поступок и раскаялся как следует, а не по первому «тошно» прибежал обратно. А пока этого не будет, пусть мается с Ульянкой.

Как говориться, без любви и сладкие пироги горькими будут.

Однако беда, или «проблема», как я любила говорить в прежнем мире, не приходит одна.

Через два дня после разговора со Степаном в барскую усадьбу неожиданно вернулся Дмитрий Петрович, внучатый племянник Евлампии Романовны. Приехал из столицы с другом и его женой Надеждой, кокетливой молодой особой. Она оказалась довольно своевольной и активной барыней, и в один из дней я даже говорила с ней.

Надежда, гуляя по усадьбе, со скуки забрела к нам на птичник, и мы мило побеседовали. Я охотно отвечала на её вопросы, касающиеся птиц, и она с интересом слушала. И всё нахваливала, что и яйца были свежими на завтрак, и курятина, тушёная с овощами на обед, очень сочная. Мне было приятно, что гостям старой барыни нравятся и яйца, и курица, и я попросила, чтобы Надежда Алексеевна обязательно рассказала об этом Евлампии Романовне. Естественно, я преследовала одну цель — хотела, чтобы старая барыня ещё раз утвердилась в правильности своего решения взять меня на службу.

Кстати, за последние две недели мне удалось все недостачи по птицам устранить. Новых выросших цыплят я выдала за потерянных куриц. Один гусь вернулся сам, а второго мы списали как больного. Иван Иванович, проверяя птиц, как делал это каждую неделю, ничего не заподозрил и даже похвалил меня.

Меня же больше всего беспокоил приезд именно Дмитрия Петровича. Я отчётливо помнила, что он тогда на реке предлагал моей старшей дочери. И оказалась права, когда на следующий день после приезда внука Евлампии Романовны с друзьями в имение, застала в кухне молодого барина и Танюшу. Наедине. Кухарки и второй помощницы отчего-то не было в этот час на кухне, а пикантность сцены говорила сама за себя.

Я стояла, незамеченная в мрачном коридоре, и прекрасно видела и слышала, что в этот момент творилось в кухне.

— Здравствуй, Танюша, — услышала я бархатный голос Дмитрия Петровича, едва подошла к приоткрытой двери.

Молодой барин стоял совсем рядом с моей дочерью, только что не касался своими начищенными сапогами её простой юбки.

— И вам здравия, барин, — ответила холодно Таня, чуть отодвигаясь от него и продолжая месить тесто на столе, показывая, что сильно занята.

— Ну что ты, барин да барин, у меня имя есть. Дмитрий. Ты хоть немного скучала по мне?

— Если скажу «нет», выпороть прикажешь? — с вызовом спросила Таня, дерзко и прямо взглянув на него.

Я даже замерла. Дочка явно дразнила Дмитрия и даже язвила. И ведь не боялась его гнева, словно знала, что ничего плохого он ей не сделает.