Глава 33

Услышав дерзкие слова Танюши, Дмитрий вмиг схватил её за локоть и дёрнул к себе, склонился над ней.

— Опять издеваешься? Думаешь, я бесконечно твою холодность терпеть буду? — угрожающе прошипел он.

— Я и не заставляю вас терпеть. Вы пришли на кухню, не я!

— Ты права, я сам. Нравишься ты мне, мочи нет.

— А вы мне нет. Говорила сто раз. Что вам ещё от меня надо?

— Сама знаешь что! — уже прорычал он. — Прекращай кобениться, Татьяна. Смотри… Вот бабка помрёт, мне всё здесь достанется, тогда ты у меня запоёшь по-другому.

Выплюнув эту угрозу, Дмитрий легко оттолкнул девушку от себя и стремительно направился вон. Я едва успела отшатнуться в сторону, в тёмный угол, чтобы не зашиб дверью. Не увидев меня, барин стремительно прошествовал прочь, в сторону гостиной.

Я выдохнула с облегчением. На этот раз вроде пронесло, но что будет дальше с моей старшей дочерью, даже боялась предположить.

Таня опять начала месить тесто, так и не видя меня. А я заметила, что она утирает пыльным от муки кулачком слезы. Видимо, донельзя достал её этот потаскун. Я её понимала. И ведь деться некуда, он внук хозяйки, и всё тут его.

Я начала лихорадочно размышлять, как помочь Танюше. Понимала одно: надо убрать на время дочку из барского дома, пока неугомонный внук старой барыни не уехал. Но надо было спросить разрешения у Евлампии Романовны, чтобы она не рассердилась. Ведь Танино «сытое местечко» на кухне так не хотелось терять.

Мне повезло, барыня согласилась принять меня уже на следующий день после полудня. Я тщательно вымыла руки и обувь и прошла в сиреневую гостиную, где Евдокия Романовна любила сидеть по вечерам и смотреть за чашечкой чая на заходящее солнце. Эта гостиная как раз была расположена широкими окнами на запад.

— Молодец, что порядок на птичнике навела, — похвалила меня с порога барыня.

— Спасибо, я стараюсь.

— И дальше старайся, Глафира, я и довольна буду. Но главное, Иван даже ругать тебя перестал. Так что давай дальше всё там делай. Про лебедей тебе он сказал?

— Да, думаю, по осени сможем и лебедей начать разводить, как вы того и желаете, барыня.

— Добро. Сразу чувствуется у тебя хватка да характер. Вся ты в отца своего.

— Правда? Вы так думаете, барыня? — удивилась я.

Мне хотелось расспросить поподробнее о родителях, но я не решилась. Ещё подумает Евлампия Романовна, что я не в себе или ненормальная, раз ни отца, ни мать не помню, прогонит со службы. А мне эта работа была очень нужна, тем более теперь, когда пребывание моей дочери в усадьбе под большим вопросом.

— Что ты хотела, Глафира, говори? Я слушаю.

— За дочку просить хотела. За Таню.

— Что же с ней? На кухне ей не нравится?

— Нет, не в этом дело. Ей очень всё нравится, и Фёкла её хвалит.

— Тогда в чём дело? — не понимая спросила старая барыня.

— Можно моей Татьяне пока в поле поработать, несколько недель или месяц? А то мой сын старший не справится один с посевной на зиму.

Этот предлог я придумала, чтобы звучало более убедительно, потому что и без помощи Тани на поле прекрасно справлялись.

— Но как же? — приподняла удивлённо бровь Евлампия Романовна. — Ты ж сейчас сказала, что Фёкла её хвалит. Кухарка-то без дочки твоей целый месяц разве управится?

— Я уже уговорила Фёклу, и Ивана Ивановича уговорила, они все согласны. Только ваше разрешение надо, Евлампия Романовна.

Старая барыня как-то странно посмотрела на меня и сказала:

— Ох, чую, что-то ты недоговариваешь, Глафира. Или врёшь мне прямо в глаза. А я ложь за версту чую. Говори правду, что твоей дочке не по душе в кухне нашей? Вроде Фёкла не крутого нрава, ведь не бьёт девку-то твою?

— Нет, что ты, барыня, не бьёт. Но вот… — Я замялась, подбирая слова.

Уж очень хотелось сказать старухе правду, но я боялась, как бы Татьяне это не вышло боком, да и мне тоже.

— Говори, Глафира, правду говори. Я ругать не буду, обещаю.

Только после этих слов Евдокии Романовны я и решилась.

— В Дмитрии Петровиче всё дело.

— В Митьке? — нахмурилась старушка. — А он тут при чём?

— Он Таню мою склоняет ко всяким непристойностям и…

— Не продолжай, Глафира! — тут же перебила меня Евлампия Романовна. — Поняла я. Хотя, может, это вы с дочкой твоей не поняли чего? Может, показалось вам?

— Да как показалось, барыня, миленькая. Он её в Париж с собой зовёт уехать.

— Даже так? — удивлённо выдала старушка и тут же поменялась в лице. — Ах он охальник! В моём доме ещё решил бордель устроить? Мало я от его деда терпела, мужа моего, шашни с крепостными девками всю жизнь, так теперь ещё и Митька мне тут бесчинства устроить хочет⁈

От откровений старой барыни я даже замерла, захлопала удивлённо глазами. Такие подробности точно были не для моих ушей.

— Так я потому и пришла к вам, барыня, благодетельница, — придумала я красивое выражение, чтобы умаслить старушку. — Потому что только вы и можете урезонить внука-то вашего.

— Да какой он мне внук⁈ Внук он сестре моей! Своего бы я ещё в детстве розгами уму-разуму научила! А этот беспутный только позорит меня постоянно. То в карты проигрывается, то, вишь, девок моих крепостных на потеху ему подавай! Поганец какой!

— Простите, барыня, что разгневала вас.

— Ты всё верно сделала, Глафира! Понимаю, на такой грех великий и смотреть страшно! Всё же родня!

Я закивала, немного озадаченная последней фразой, но поняла, что барыня имеет в виду. Что Дмитрий ей родня и так позорит её, хотя старая барыня его одним из наследников сделала.

— Правы вы, Евлампия Романовна.

— Уразумела я всё, Глафира, ступай. Таню твою в обиду не дам. Скажи ей, пусть работает на кухне и ничего не боится. По совести всё в моём доме будет. Урезоню я этого окаянного сластолюбца.

— Благодарю, барыня, всегда знала, добрая вы и справедливая.

— Ну, ступай, ступай, Глафира. Мне подумать ещё обо всём надобно.