Глава 39

Знахарка склонилась над Степаном. Он так и был без сознания. Начала снова прощупывать пальцами его шею. Потом её руки замерли, как я поняла, на нужных местах, и в следующий момент бабка Нюра с силой надавила на позвонки мужчины, потом ещё и ещё. Мне даже послышался скрежет костей, а может, это только показалось. Свекровь и Таня зажмурились, а мы с Егором напряжённо следили за действиями знахарки.

Спустя пять минут старуха тяжело выдохнула:

— Всё вроде… Теперь помогите мне перевернуть его на спину.

Мы осторожно, вчетвером с Таней и Егором, перевернули Степана. Он был очень тяжёл.

— А теперь что? — спросила нервно свекровь.

— Ждём. Если сейчас придёт в себя, то жив будет… а если нет… это уж как Богу угодно…

Мы напряжённо смотрели на мужчину, но он не двигался и не подавал признаков жизни. Свекровь опять всхлипнула, утирая платком слезы.

— Бедный мой сыночка, точно помрёт. А всё ты виновата, Глашка! Ты! — начала причитать снова бабка Дуня. — В город ему приспичило. Подарок тебе, поганке, купить задумал. Так и поехал в ночь. Говорила ему: «Не езди, дождь стеной», — а он: «Нет». А всё ты виновата, Глашка.

— Какой ещё подарок? — невольно спросила я, поднимая глаза на свекровь. — Я вроде ничего у него не простила.

— А мне почём знать? — огрызнулась она. — Только…

Она не договорила, как Степан вдруг открыл глаза и прохрипел:

— Глаша… ушла?

Он обвёл нас всех недоуменным взором, словно не понимал, что происходит. Но было видно, что дыхание нормализовалось, и он почти не хрипел.

В следующий миг Таня с радостным криком бросилась к нему на грудь и расплакалась.

— Тятя, ты жив!

— Тише, тише, девка! — тут же отстранила её от Степана бабка Нюра. — Не обнимай пока его. Повредишь ещё чего.

Знахарка снова наклонилась над мужчиной, начала рассматривать его глаза, дыхание.

— Как ты, милок? — спросила она. — Дышишь вроде справно?

— Дышу, баба Нюра, даже голова гудеть перестала, — ответил ей Степан.

— Вот и славно, — закивала знахарка в ответ довольно и обернулась ко мне. — А теперь слушай, Глаша, да и ты, Егорка. Надо ему короб справить из доски тонкой или жести твёрдой какой, на поясницу, чтобы позвонки его на спине не двигались.

— А он жить будет, Нюра? Ты мне как на духу скажи! — нервно выдала свекровь, гладя Степана по голове.

— Будет. Сейчас уж точно на этом свете остался, — закивала знахарка и, встав, подошла ко мне и Егору, объясняя, что надо сделать. — Нельзя ему теперь двигаться. А короб — это чтобы он неподвижно лежал. Значит, сделаешь так, Егорка…

Я тоже внимательно слушала и поняла, что говорит она про что-то, напоминающее гипсовый корсет на спину. Который будет изобретён только в двадцатом веке.

— Нюра, помер он, что ли, снова? — окликнула её свекровь.

Бабка Нюра тут же склонилась над мужчиной и проверила его, обернулась.

— Да не бреши ты, Дуня. Спит он. Это ему сейчас самое то. Ты ему ромашки и сон-травы завари, чтобы спал лучше сейчас. А я позже других травок ещё дам, что боль снимают.

— А мыть-то его можно теперь? — спросила бабка Дуня.

— Мой. Только осторожно. Здесь прямо оботри. С лавки его пока двигать нельзя. И сейчас мой, пока он спит, чтобы ему не больно было.

В тот день мы с Танюшей пришли на работу только к полудню. Оставили Степана на попечение бабки Дуни. Благо добрая кухарка и дед Игнат прикрыли наше опоздание, а то бы от управляющего нам влетело.

Весь день я думала о Степане и обо всем, что произошло. Не могла избавиться от мрачных мыслей. Уже после работы мы с Танюшей снова зашли к свёкрам.

Как сказала бабка Дуня, которая хлопотала над Степаном, ему стало лучше. Он больше не терял сознание и рвать его тоже перестало. Егор после работы на мельнице пришёл пораньше к бабке Дуне и уже мастерил нужный короб.

Когда мы вошли, Степан лежал на той же лавке, что и утром, только в чистой одежде, в штанах и рубахе. Бабка Дуня готовила ужин, а свёкор, дед Илья, так и не слезал с печи, только кряхтел. Здесь же были и Вася с Алёнкой, помогали.

Едва Таня заикнулась, чтобы забрать отца к нам домой, как бабка Дуня яростно заявила:

— Не отдам! Хватит, нажился он с вами, бабами бестолковыми! — Она злобно зыркнула в мою сторону, и я поняла, что имеет в виду меня и Ульянку. — Едва не угробили моего сыночка!

— Мать, прекращай, — хмуро ответил Степан, который хоть и лежал неподвижно, но следил за всем происходящим в горнице. — Жив я. Дай с жёнкой поговорить.

— Да говори, мне-то что, — буркнула свекровь, надувшись. Отвернулась и попросила Таню: — Внученька, сходи к соседке моей, возьми у неё перцу взаймы…

Дальше я не слушала, а присела на табурет к Степану. Он попытался взять меня за руку, но у него не получилось, рука даже не поднялась, а он от боли застонал сквозь сжатые зубы. Я же сделала вид, что не понимаю, чего он хочет, и сама руку ему не дала.

— Ты это, Глаша… — глухо произнёс муж. — Я пока здесь поживу. Оклемаюсь немного.

— Хорошо. — Я кивнула, потому что была согласна с ним.

Другого варианта точно не было. У нас дома за ним всё равно некому смотреть. Мы на работе, а младшие дети не справятся. Да и не готова я была ещё его обратно домой пустить.

— Я вот что хотел, Глаша. Там за печкой дома у неё горшок небольшой спрятан. Спроси у Тани, она знает. Там деньги есть. За оброк заплати, уж завтра срок. А то осерчает барин и из дому нас погонит.

— Да, поняла, заплачу, — кивнула я, улыбнувшись. Всё же какой ответственный мужик. Ещё с утра едва не погиб, а всё равно переживает, чтобы у нас всё хорошо было. Но меня мучил другой вопрос. — Степан, что за подарок мне ещё? Мать твоя сказала, что за ним ты вчера поехал. Я же не просила ничего.

— Как же, Глаша, вспомни. Просила ты. Не сейчас, давно, уж и не раз. Трюмо с зеркалом большим.

— Чего?

— Ну, трюмо. Сама говорила. Хотел порадовать тебя. А добротное трюмо с зеркалом только в городе есть. Прости, что раньше не купил, но ведь дорогое оно больно.

— Ясно.

— Жалко только, что, когда с моста упал, тряпицу с деньгами, что за пазухой была, выронил. Все деньги в реке теперь, сейчас уже не найти.

Я поджала губы. Похоже, действительно я была немного виновата в том, что Степан упал в реку. Трюмо какое-то этой Глафире надо было. Блин… А он, видимо, так хотел заслужить моё прощение, что потащился по мокрой, скользкой дороге в ливень и свалился с моста.

— И много денег там было?

— Много. Почти сотня рублей.

— Ужас.

— Не переживай, там в горшочке ещё есть. А потом видно будет.

Дома я нашла тот самый горшочек, про который говорил Степан. Там было всего одиннадцать рублей. Присев на кровать, я смотрела на деньги и понимала, что дела плохи. Денег этих едва хватит заплатить два оброка. Моё скудное жалование да Танино уходило на покупку одежды и продуктов, которых мы не выращивали сами: муки и гречи, да мяса.

Степан теперь выпал из полноценной жизни на несколько месяцев, если не на полгода. Я прекрасно знала, что восстановить его позвоночник небыстро. А если он вообще не сможет ходить и даже сидеть? Работа кузнеца была тяжёлой, требовала большой физической силы, возможно, уже никогда Степан не сможет заниматься ей или останется калекой навсегда.

И я отчётливо понимала, что надо что-то делать. Ведь даже если нашего с Таней жалования будет хватать на уплату оброка, больше мы купить ничего не сможем. Егор один отрабатывал барщину и служить в другом месте не хотел, да и не брали его никуда. Я понимала, что отныне наша жизнь станет более нищей и убогой.

Это терзало меня все следующие дни.