Глава 59

Поклонившись головой, я уже почти вышла, как старая барыня окликнула меня:

— Глафира, погодь!

— Да, Евлампия Романовна? — Я обернулась к ней.

— Самое-то главное позабыла я, дура старая. Посмотри, вон там на столе лежит. Бумаги две.

Подойдя к столу, я увидела два свёртка с печатью.

— Возьми, удостоверься, что всё верно, — велела Евлампия Романовна.

Я дрожащими руками взяла первую бумагу и развернула её. Хотя и подозревала, что там, но боялась поверить в то, что моя мечта стала реальностью.

Действительно, это была вольная грамота, что я «крестьянка Глафира Сергеевна Осипова, крепостная помещицы Р., с сего дня являюсь свободной». Там было написано всё очень умно и верными словами, и я прошлась глазами несколько раз по строкам, не веря в то, что у меня всё же это получилось. Я смогла снять это жуткое крепостное ярмо с себя.

— А вторая для Татьяны твоей. Ей первой после тебя дать решила. Чтобы мой родственничек-охальник уж не мог ей навредить.

Развернув и второй свёрток, я с замиранием сердца прочла и вторую бумагу, то была вольная для Танюши.

— Не забыла я, Глафира, не думай. Я привыкла обещания свои держать, — добавила барыня.

В общем, вышла я из барской гостиной со слезами радости на глазах. Прижимала к себе два ценных документа и думала о том, что вот теперь жизнь повернулась ко мне счастливой, светлой стороной.

Домой я шла спустя три часа окрылённая и счастливая, закончив всю работу на птичнике.

Столько милостей враз получила от Евлампии Романовны, что даже не знала, как о них всех рассказать домашним. Но главное, что отныне мы с Танюшей были свободны. Как я поняла из слов Ивана Ивановича, мы с дочкой могли остаться жить в деревне Евлампии Романовны и дальше, если хотели. Продолжать работать на неё, но уже за жалованье. Если же нет, могли и уехать.

Естественно, уезжать я никуда не собиралась. Здесь жили мой муж и дети. Здесь было дело, которое я жаждала и дальше развивать со щедрой руки Евлампии Романовны.

Когда я пришла во двор, калитка почему-то оказалась отворена. Но телеги во дворе ещё не было. Видимо, Егор и Степан ещё работали в кузнице. Похоже, Танюша бегала к соседке или на реку полоскать бельё и забыла затворить.

Уже смеркалось, и я быстро направилась к дому, по пути потрепав по загривку пса, что сидел на цепи и, увидев меня, подбежал.

Неожиданно я услышала голоса, которые доносились с заднего двора. Говорили громко, на повышенных тонах.

Я тихо приблизилась к постиранному белью, которое висело на верёвке, и увидела старшую дочку и Дмитрия Петровича, племянника барыни. Мужчина стоял рядом с девушкой и громко, требовательно уговаривал:

— Я же говорю тебе, Татьяна, поехали со мной. Куда ты хочешь? В Венецию или Париж — только скажи!

Таня, поджав губы, молча брала постиранное бельё из большой корзины и вешала его на верёвку. Не отвечала и вообще всячески делала вид, что не замечает Дмитрия.

Я решила пока не обнаруживать своего присутствия и стояла между висящими белыми простынями изо льна.

— В золоте будешь купаться, с фарфора есть и пить. Одеваться по парижской моде. Станешь при мне настоящей барышней, — пафосно и громко продолжал Дмитрий, входя в раж, и попытался схватить девушку за руку.

— Ты слышишь, что я тебе говорю, Таня⁈ — уже выкрикнул он ей в лицо.

И тут же получил мокрой половицей по руке от Татьяны.

— Дмитрий Петрович, уходите! Я вам уже тысячу раз говорила. Никуда я с вами не поеду, — нервно ответила дочка, вырвав руку.

Умная девочка. Всё верно.

— Да пойми ты. Уезжаю я. Мы, может, долго не увидимся, если вообще когда-либо свидимся.

Похоже, барыня уже поговорила с племянничком, и он засобирался в дорогу. Но просто так, видимо, уехать не мог. Всё так же продолжал зазывать мою дочь.

— Уезжайте, — коротко бросила Таня.

— Люблю тебя, слышишь? Никаких денег на тебя не пожалею, — выпалил он и попытался обнять её, но Таня начала отталкивать.

Я поняла, что надо остановить этого мерзавца, пока он окончательно не обнаглел.

— Только денег у вас нет больше, Дмитрий Петрович, — выдала я, не выдержав и выходя из своего укрытия.

— Мамка? — опешила Таня, не ожидавшая меня увидеть.

— Глафира? — выдал Дмитрий и тут же отодвинулся от девушки. — Ты чего это мелешь?

— Правду говорю, — твёрдо ответила я. — Выгнала вас тётка из усадьбы, Дмитрий Петрович, за дела ваши гадкие, и наследства лишила. Всё я про вас знаю. Так что уезжайте по-хорошему. И дочь моя с вами никуда не поедет.

— Тётушка остынет и передумает, — попытался парировать он.

— Не передумает. А вам лучше теперь о себе побеспокоиться. Денег-то у вас больше нет. На службу какую устроиться не помешало бы, а то ноги с голоду протянете. Недосуг вам теперь девок в Париж зазывать.

— Как ты смеешь так со мной говорить, наглая баба? — взъярился тут же барчук.

— Смею, раз мою дочь с толку сбиваешь. А я её в обиду не дам.

— Я и не собирался её обижать.

— Неужели? Видать, как Оленьку, решил попользовать да бросить? Так?

— Олька блудливая сама мне на шею вешалась, я…

— Ой, врёшь, Дмитрий Петрович! Креста на тебе нет, паскудник! — произнесла я агрессивно, впадая в ярость от его лживых, лицемерных слов. — Только к Тане своей я тебя не подпущу. Сама сейчас тебе тумаков надаю, если не уберёшься немедля с моего двора, мерзавец. А если не понятно, что я говорю, то мой Егор тебе по шее съездит.

— Что ты несёшь, полоумная? Ты совсем страх потеряла? Забыла, с кем говоришь? — процедил Дмитрий, сжав кулаки. Ему явно не по нраву пришлись мои слова. — За такие речи тебя, Глашка, на конюшне завтра же велю высечь.

— Не посмеешь, мажор! — выпалила я в ответ, уперев руки в бока, выдав слово из своего прежнего мира и переходя на ты. — Мы теперь с Таней вольные и таким, как ты, мерзавцам не подчиняемся.

— Что?

— То! Евлампия Романовна нам грамоты вольные пожаловала. Теперь нету твоей власти над нами. Да и вообще у тебя больше ни власти, ни денег нет, Дмитрий Петрович. Так что пошёл вон с моего двора! Ведь деревня эта принадлежит твоей тётушке, а не тебе!

Процедив матерное ругательство, Дмитрий окинул тёмным взглядом меня, потом Танюшу и быстрым шагом направился прочь. По дороге злобно ударил по висящему на верёвке полотенцу, и то упало на грязную землю.

Я же облегчённо выдохнула. Надеялась, что этот коварный «змей-искуситель» больше не появится у нас в доме.

Таня недоумённо смотрела на меня и, когда молодой наглец ушёл, тихо выдохнула:

— Мамка, неужели правда, что ты сказала? Мы свободны?

— Да, доченька, ты и я, — ответила я, обнимая её. — Вольные нам барыня выписала. По доброте своей. Но думаю, вскоре она и тятю твоего, и Егорку, и Алёнку с Васей освободит. Я попрошу её позже. Главное, надо теперь работать усердно и доказать Евлампии Романовне, что наша семья достойна этого.