Глава 58

Я нахмурилась и совсем не разделяла пофигистического настроя управляющего.

— Ты зря с себя ответственность снимаешь, Иван Иванович, — произнёс вдруг дед Игнат, который стоял тут же. — Вот барыня помрёт, как мы жить-то с таким барином будем? Он ведь всех девок перепортит.

— Угу, — мрачно заявил я. — И на конюшне будет сечь по три раза на дню.

— Твоя правда, Глафира, — поддакнул дед Игнат. — Давно такого у нас в усадьбе не было. Все ж Евлампия Романовна добрая барыня, хоть и строгая, но зазря никого наказывать и увечить не будет.

— Так и есть, дед Игнат, — вздохнула я.

— Нет, а что я должон сделать по-вашему? — возразил управляющий.

— Надо все барыне доложить, пусть уже управу на этого наглеца найдёт, — предложила я. — Раз полиция этим заниматься не будет. Не дело оставлять всё так.

— И кто это докладать пойдёт? — нахмурился Иван Иванович. — Не я уж точно.

— А по должности тебе положено доложить об этом происшествии, — заявила я.

— Ты это, Глафира, говори, да не забывайся. Или думаешь, если теперь барыня тебя в чести держит, так тебе можно и мне указы давать? — возмутился управляющий. — Ты вообще-то крепостная баба. Так и знай своё место.

— Я просто думала, что барыня тебя, Иван Иванович, для пригляда за своим имуществом поставила. Вот утонула бы крепостная девка, хозяйке нашей и убыток был бы.

Конечно, я говорила жуткие вещи, сравнивала живых людей с имуществом, но по-другому управляющего было не вразумить.

— Ты права, Глафира. Ущерб бы был, но всё равно докладать о племяннике барыне я не буду. Мне моё место службы ещё не опостылело. Тебе надо — сама и иди.

— И схожу!

— Давай, сходи, — хмыкнул управляющий. — Но коли барыня на тебя осерчает, так сама виновата будешь.

Я только фыркнула. Ну, осерчает, и что? Я и так крепостная. Хуже моя жизнь всё равно не будет. Конечно, крепостных могли пороть за неповиновение и дерзкие слова. Но я знала, точнее, чувствовала, что Евлампия Романовна не такая и просто так за мои слова наказывать меня не будет.

Но одно я знала точно, что завтра вместо Оленьки может и моя Танюша оказаться. Сейчас промолчу и сделаю вид, что так и нормально, а потом этот мерзавец вообще вконец обнаглеет. Все злодейства всегда происходят с молчаливого согласия других. Потому молчать я не собиралась.

Мне повезло. Когда я вошла в барский дом и спросила у лакея, могу ли поговорить с Евлампией Романовной, он сказал, что сейчас узнает. Ведь барыне стало лучше к вечеру, и она даже спустилась теперь в гостиную, где сейчас пила чай.

Спустя четверть часа меня пригласили в гостиную.

— А, Глафира, заходи-заходи. С чем пожаловала, говори, — велела мне барыня, отставляя чашку.

— Я пришла справедливости снова просить, Евлампия Романовна, — сказала я, останавливаясь в пяти шагах от неё. — Кроме вас, барыня, никто заступиться за нас не может.

— О какой справедливости говоришь, Глафира? И за кого это «за вас»?

— Крепостных бесправных, которых каждый обидеть может.

— Глафира, говори толком, не пойму я ничего.

Я кратко рассказала о том, что произошло у озерца, и о несчастной Оленьке, и кто был виноват в том.

После моего рассказа Евлампия Романовна долго молчала, как-то печально смотрела на меня, а потом тихо велела:

— Присядь, Глафира. Поговорить с тобой хочу.

Я не стала ломаться, а села в указанное хозяйкой кресло. Думала о том, поняла ли меня барыня или нет? И вообще, я хотела напомнить о своей вольной. Просто неприятность Оленьки оказалась сейчас важнее моей свободы.

— Слушаю, Евлампия Романовна.

— Насчёт этого охальника, моего Дмитрия, поговорить с тобой хочу, — вдруг произнесла барыня. — Скажи, Татьяна твоя как к нему? Любит его?

— Дмитрия Петровича? Нет, что вы, барыня. Бегает от него как от чёрта.

— Уразумела я, — закивала Евлампия Романовна. — И мне уже по горло его гнусные выходки и непотребства. Сначала твою Таньку задирал, потом жениться надумал супротив моей воли. А сейчас словно мне мстит, несчастную эту Ольку мучает.

— Верно всё вы говорите, барыня. И Дмитрия Петровича только вы и можете урезонить, ведь девки наши теперь будут бояться по усадьбе ходить, коли он опять кого надумает…

— Поняла я, Глафира, хватит о том, — поморщилась старушка. — А вот скажи мне, если я этого охальника наследства лишу? Как думаешь, справедливо это будет? Да вон из своего поместья выгоню, запрещу появляться здесь?

— Ох, Евлампия Романовна, как вы круто!

— И поделом ему будет. Ведь из-за него, поганца, я почти две недели хворала, сердце-то у меня не железное, о его придурях узнавать. Ведь до того он приехал, ещё и в карты проигрался. Долг-то я уплатила, чтобы позору не было. А он мне в благодарность начал кричать, что на крепостной, на твоей Татьяне, жениться хочет. Тут я уж не выдержала, плохо мне стало.

— Это и понятно. Только одни неприятности вам и доставляет племянничек ваш.

— Верно говоришь. Значит, так и сделаю. Отныне единственным наследником будет Николай. А этот бестолковый сегодня же усадьбу мою покинет, так что Ольге передай, что получил по заслугам обидчик, и пусть ничего больше дурного не делает. Я на днях с ней сама ещё поговорю.

— Передам, барыня, вы очень добры.

— И ещё, Глафира. Иван Иванович рассказал мне, что удачно ты съездила в Москву, ну и о контактах новых.

— Да. Только надо до конца подписать всё, и сможем мы торговать выгодно. Всё ради вашего блага, барыня, — закивала я, довольная тем, что Евлампия Романовна сама перешла на важный для меня разговор. — Сейчас мы как раз думаем, как возить яйца в Москву по дороге, ведь по реке невозможно будет. Зима идёт.

— Думай. Ты девка смышлёная, как оказалось. Я рада, что тебе это дело доверила. Велела я Ивану Ивановичу выдать тебе пятьсот рублёв на обустройство новых птичников и закуп кормов и птицы нужной, ну, чтобы дальше нашу торговлю расширять. Так что сходи к нему, получи обязательно деньги. Двадцать рублей себе оставь. Теперь будешь получать у меня ежемесячно это жалование за работу свою.

— Ох ты! — Я даже опешила от такой милости. — Спасибо за щедрость вашу, Евлампия Романовна.

И отчего управляющий боялся хозяйки, я не понимала. Второй такой отзывчивой, понимающей и доброй барыни не найдёшь.

— А теперь ступай, Глафира, я что-то устала. Да и вели, чтобы Иван Иванович ко мне не пришёл, надо, чтобы он поверенного мне вызвал, завещание переписать.

— Хорошо, Евлампия Романовна, сейчас позову, — заявила я, вставая.

Конечно, о своей вольной я уже не решилась спрашивать, и так барыня и Дмитрия Петровича наказала, и денег мне дала на развитие «бизнеса», и жалование положила. Наглеть тоже было уже совсем совестно. Подумала, что о вольной поговорю с ней в следующий раз.