Глава 69

В то утро я хлопотала на птичнике, дел скопилось много.

Пока я была в Москве с Егором, у нас народилось ещё больше полусотни цыплят, а также первый помёт дали индюки. Я старалась побыстрее управиться с делами, ведь вечером к нам должен был пожаловать Немиров.

Танюшу я оставила дома на уборке и готовке, ведь после важного разговора о венчании надо было посидеть за столом вместе с женихом, как того требовали обычаи. Так сказал мне поутру Степан.

С мужем я тоже всё обговорила, и он был не против. Даже спросил у Танюши, хочет ли она замуж за Михаила Александровича.

— Хочу, тятя, — ответила вчера дочка.

— А я думал, не по нраву тебе он, Танюша?

— Раньше да, было такое, а потом поняла, что необычный он. Не такой, как другие. Мало говорит, зато делает, не всегда, конечно, к месту, но мне такие нравятся, — ответила Таня.

— Ну что ж, дочка, коли люб тебе этот купец, противиться не буду, — ответил Степан.

Поэтому вечер должен был стать очень приятным, и я надеялась, что уже сегодня обговорим все детали предстоящего венчания.

В полдень на птичник вдруг прибежал Иван Иванович и, почти отобрав у меня плошку с молоком, которым я пыталась накормить малышей утят, велел:

— Глафира, скорее иди в барский дом. Евлампия Романовна тебя видеть хочет и немедля!

— Она пришла в себя?

Последние три дня, что я вернулась из Москвы, барыня была в беспамятстве. А неделю назад у неё опять был удар, и доктор говорил, что она очень плоха.

Вчера в усадьбу приехала её невестка, Ольга Алексеевна, жена покойного сына, со своей дочерью. Видимо, чуяли, что барыня едва держится на этом свете и вот-вот отойдёт в мир иной. Все об этом говорили, и уже слетались стервятники на её наследство.

Когда я вошла в гостиную, там сидели Ольга Алексеевна, жена покойного Сергея Владимировича, и Ксения, её дочка, в модных, красивых платьях с кринолинами и замысловатыми причёсками. Я знала, что большую часть времени они проживали в столице, а на лето уезжали в Италию. И теперь увидела их впервые за те полгода, что я находилась в этом мире.

Дворецкий велел мне подождать в гостиной, поэтому мне пришлось пройти в парадные комнаты. Едва увидев меня, невестка старой барыни поморщила нос и на моё приветствие желчно заявила:

— Неужели ты, Глафира, до сих пор надеешься, что тебе что-то перепадёт от Евлампии Романовны? Ещё двадцать лет назад тебе было сказано, что ты только приживалка в этом доме была. Я вообще не понимаю, зачем тебя моя свекровь держала в этом доме как воспитанницу. Только деньги зря тратила.

Я опять вспомнила, что Глаша жила с младенчества до восемнадцати лет в этом доме как барышня, до того момента, пока не накосячила — не убежала с Николаем Александровичем.

Всё это было в прошлом.

И я не понимала, зачем Ольга Алексеевна вдруг начала задирать меня. Поэтому ответила:

— Я не просила о милостях Евлампию Романовну ни тогда, ни сейчас. Тогда это была её блажь, а теперь у нас с ней только деловые отношения.

— Деловые! — не унималась барыня. — Знаю я, что ты, как купец какой, яйцами торгуешь. Смешно, право.

— И не говорите, маменька, — поддакнула ей Ксения.

Я перевела взор на дочь Ольги Алексеевны и внучку старой барыни. Она была младше меня на десять лет, но до сих пор не замужем. Старая дева двадцати восьми лет. Даже её богатый модный наряд не мог скрыть тощую, угловатую фигуру, которая выглядела неказистой. Даже я в моей простой серой юбке и тёмной кофточке выглядела интереснее, чем эта разряженная старая дева с кислым выражением на лице.

Отчего-то мне стало жаль её. Деньги есть, а счастья нет у неё. Вроде и бабушка богата, и по Италиям может разъезжать, а замуж никто не берёт, даже с баблом. Как я её понимала! Ведь в прежнем мире я была такой же одинокой, бодипозитив, только полной чересчур. А в этом времени, видимо, кости Ксении никого не впечатляли из мужчин.

Потому на едкие слова этих богатых «куриц» я только прищурилась и спокойно ответила:

— Евлампия Романовна сама меня позвала. Потому я останусь здесь и подожду, даже если вам, сударыни, это не нравится.

В этот момент вошёл дворецкий и пригласил меня к старой барыне. Я тут же взвилась с места и направилась за ним. Едва в парадной не столкнулась с поверенным, который, видимо, прибыл к Евлампии Романовне.

Барыня приняла меня в своей спальне.

Когда я вошла, Евлампия Романовна полулежала на постели, её спину подпирали большие подушки. Она приказала горничной выйти и указала мне на кресло рядом с её кроватью.

— Присядь, Глаша, — велела она. — Разговор у нас долгий будет.

Я послушно села, немного удивилась её словам. Не поняла, что случилось. Вроде по птичнику проблем не было и и в Москву я съездила отлично. Да и то, что Евлампия Романовна впервые назвала меня кратким именем, тоже было странно.

Старушка обратила на меня свой болезненный взор и тихо вымолвила:

— Виновата я перед тобой, Глаша. Сильно виновата. И за то на том свете ответ держать буду.

— В чем же? — удивилась я. — Вы же моя благодетельница, столько сделали для меня.

— Мало, Глаша. Всё мало. Ведь он приходил ко мне. Укорял за тебя, милая. Печалился сильно.

— Кто?

— Отец твой, Царство ему Небесное. Неделю назад пришёл ко мне во сне и говорил, что слово я своё не сдержала и волю его не выполнила. Я аж в холодном поту проснулась и поняла, что он прав во всём. Виновата я перед тобой безмерно. Оттого-то мне потом и дурно сделалось, и приступ этот скосил тело моё. И поделом мне, грешнице. Ведь святую волю покойного не выполнила.

— Волю моего отца? — спросила я недоуменно.

Начала уже понимать, отчего корила себя старая барыня.

— Да. Сереженькину волю. Сыночка моего ненаглядного. Ведь внучка ты моя, Глаша. Родная. Дочка его. Серёжи.

Я даже приоткрыла рот, услышав это. В смысле, я её внучка? Получается, Ольга Алексеевна мне мать? Или как? Она же была женой покойного Сергея Владимировича. Но потом я замотала головой. Не могла она быть моей матерью. У нас с ней разница чуть больше десяти лет.

— Как же так? — выдохнула я невольно, желая всё понять.

Но одно осознала точно: что не зря Глаша воспитывалась в этом до восемнадцати лет, ох, не зря.