Глава 43

Две недели спустя

Демьян оказался прав. Мой брат связан с торговлей органами.

А теперь и я.

Мне тошно от себя самой. Физически тошно. Подкатывает к горлу каждый раз, от мысли, что мне придется делать. Но, поверьте, Антон умеет убеждать. И неделя, проведенная в холодном подвале на одной воде и корке хлеба, где на десерт меня ждали лишь побои, помогла мне многое переосмыслить.

Нет, я по-прежнему считаю своего брата чудовищем и психопатом. Но я не могу больше ему сопротивляться. Не в тот момент, когда у тебя за спиной отрезают крылья.

До встречи с Демьяном у меня был неимоверно огромный стимул и желание вырваться из этого ада. Потому что я знала: там, снаружи, меня ждет что-то лучшее, хорошее, настоящее. Я не знала, что именно, но верила — это существует. Эта вера грела меня все четыре года свободы.

А сейчас, когда мужчина, которого я полюбила всем сердцем, от меня отвернулся, я понимаю: лучше уже не будет. Мне больше не к чему стремиться. Незачем просыпаться по утрам. Незачем терпеть боль, когда бьют. Незачем вообще что-либо делать.

Душа в крошку. Ее невозможно собрать. Она рассыпалась в тот момент, когда Демьян сказал «уходи».

— Скальпель, — командует хирург.

Я протягиваю инструмент. Рука не дрожит. Интересно, это профессионализм или я уже настолько мертва внутри, что даже страх не может пошевелить моими мышцами?

Операционная грязная. Хотя и выглядит все стерильно. И все же здесь все грязное: стены, инструменты, халаты, люди. Особенно люди. Смотрю на хирурга — мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и руками, которые, возможно, когда-то спасали жизни. Очевидно, что его привели сюда деньги. Антон платит ему за одну операцию больше, чем он был получил в государственной больнице за месяц.

На столе мужчина. Мигрант, кажется. Ему пообещали деньги за почку. Сказали, что все будет хорошо, что операция безопасная. Врали, конечно.

Я смотрю на разрез. На то, как хирург погружает руки в чужое тело. И чувствую только тошноту. Ни ужаса, ни сострадания — одна сплошная, выматывающая тошнота.

Брат стоит за моей спиной. Я чувствую его дыхание на затылке, чувствую холодное дуло пистолета, упирающееся мне между лопаток.

— Сейчас поучишься несколько месяцев, и наш оборот увеличится, — говорит он довольно.

— Я должна учиться в меде, а не тут.

— Практика лучше теории, — усмехается. — Ты же хотела стать хорошим врачом? Вот и станешь. Получаешь бесценный опыт.

Опыт. Какое красивое слово для того, чтобы прикрывать убийства.

Я знаю, как работает эта система. Люди брата вербуют «доноров». Ищут тех, кому некуда деваться — малоимущих, мигрантов, отчаявшихся, тех, у кого нет выбора. Антон действительно им платит. Но только если они остаются в живых.

А они остаются не всегда.

Если во время операции что-то идет не так, никто не борется за жизнь донора. Зачем? Орган уже извлечен, он поедет дальше по цепочке к тому, кто заплатил. А тело… тело утилизируют. И нет ни заявления в полицию, ни родственников, которые будут искать.

— Вот и все, сестричка, — брат убирает пистолет и похлопывает меня по плечу. — Я горжусь тобой.

Он уходит. Его шаги затихают в коридоре, и только тогда я позволяю себе выдохнуть.

К счастью, сегодня операция проходит успешно. Хирург довольно кивает, заканчивая основную часть.

— Доделывай. Шов.

Я подхожу ближе. Смотрю на разрез, который нужно зашить. На края раны, на кровь.

Руки не дрожат.

Внутри паника мешается с пустотой, но руки - отдельно. Они делают свою работу четко, профессионально, как учили в университете. Стежок за стежком, ровно, аккуратно. Будто я зашиваю обычную рану в обычной больнице обычному пациенту.

Будто я не соучастница преступления.

Закончив, я отхожу от стола. Медсестра - такая же запуганная девушка, как я, начинает обрабатывать послеоперационное поле. Я снимаю перчатки, бросаю их в бачок с биологическими отходами. Выхожу в коридор.

Все расходятся постепенно. Кто-то уже ушел, кто-то задерживается. Я иду последняя. Специально тяну время, чтобы не возвращаться в свою комнату. Даю себе еще пару минут. Ноги не держат. Оседаю на лавку. Смотрю на свои подрагивающие руки. Все-таки не выдержала.

Открываю дверь. И замираю.

Потому что коридор, который минуту назад был пустым, теперь заполнен людьми в черной форме. Автоматы направлены прямо на меня.

— Руки на голову! — орет кто-то. — Лицом к стене! Быстро!

Я не успеваю испугаться. Тело реагирует быстрее: руки взлетают вверх, ладони на затылок, поворачиваюсь к стене, упираюсь в нее лбом. Кто-то грубо хватает меня, заламывает руки, застегивают наручники.

Меня тащат по коридору. Я вижу обрывки происходящего: спецназ выводит людей; на полу лежит кто-то в наручниках; хирург, бледного как смерть, выводят так же, как и меня.

Хаос. Крики. Выстрелы.

Холодный ночной воздух бьет в лицо, и я делаю судорожный вдох. В подвале пахло антисептиком и кровью, а здесь пахнет свободой. Иронично.

Полицейские машины мигают синими и красными огнями. Несколько карет скорой помощи. Люди в форме снуют туда-сюда. Меня ведут к одной из машин, и сквозь слезы страха и паники я смотрю по сторонам, пытаясь понять, что происходит. Осознать, свой конец.

И тут я вижу его.

Высокий, широкоплечий мужчина выходит из черного внедорожника, припаркованного чуть поодаль. Он идет стремительно, размашистыми шагами, уверенно, не оглядываясь.

Несколько раз моргаю, думая, что глаза обманывают меня. Что это галлюцинация от недосыпа и голода. Что мое измученное сознание рисует мне то, чего быть не может.

Но это он.

Демьян.

Он идет без костыля. Твердо, ровно, будто никогда и не хромал. Одна его походка завораживает. Серьезный, уверенный в себе мужчина в дорогом пальто, наброшенном на плечи поверх пиджака.

Он подходит к черному мерседесу, возле которого стоит Щуков в форме. Они пожимают друг другу руки, обмениваются парой фраз. Щуков кивает на что-то, Демьян поворачивает голову и смотрит в мою сторону.

На секунду наши взгляды встречаются.

В его глазах - ничего. Пустота. Как тогда, в гостиной, когда он смотрел на фотографии. Но даже несмотря на это, на явную холодную отстраненность в его взгляде, я чувствую, как каждый орган в моем теле начинает плавится от его взгляда. А еще я понимаю, что соскучилась. Дико. И это настолько оказывается больно, что хочется кричать от чувств.

Отвожу взгляд, потому что смотреть в эту пустоту невыносимо. И вижу Антона.

Его выводят из здания двое спецназовцев. Руки в наручниках за спиной, на лице злость и презрение. Он что-то говорит конвоирам, те не реагируют. Ведут к другой машине. Подальше от той, куда направляют меня.

Отворачиваюсь первой.

Демьян делает какой-то знак человеку, который держит меня под руку. И меня вдруг разворачивают и ведут не к полицейской машине, а к тому самому черному внедорожнику, из которого вышел Демьян.

Мы проходим мимо Антона. В этот момент он взрывается:

— Что, настолько понравилось трахать мою сестренку?! — орет он Демьяну, пока его пихают в полицейскую машину. — Хорошая из нее шлюха, да? Сучка еще та! Ты доволен товаром?!

Его голос затихает, когда дверца машины захлопывается, отсекая продолжение.

Меня тошнит. Буквально желудок сжимается, и я давлюсь желчью, которая подступает к горлу. Перед глазами плывет.

Меня засовывают на заднее сиденье внедорожника. Дверца захлопывается, отрезая меня от ночного холода, от мигалок, от криков.

Облегчения нет. Потому что я не знаю, что будет дальше. Что Демьян со мной сделает? Отвезет в полицию? Придушит собственными руками, как чуть не убил Алекса? Отдаст своим людям?

В голове проносятся картинки: разбитые костяшки Демьяна, кровь на лице Алекса, его глаза, полные ярости. Таким я его видела один раз. И если тогда он остановился, то сейчас…

Дверца открывается.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть кто это. Но не успеваю.

На голову натягивают черный мешок. А шею пронзает легкой болью от укола. Дергаюсь, пытаюсь отстраниться, но меня держат.

И я проваливаюсь в темноту.