Глава 42

Жестоко…

Это очень жестоко.

Нельзя сказать точно, кто первый придумал пытки. Они широко применялись в Древнем Египте, Ассирии, Древней Греции, Древнем Риме и других античных государствах. Если только почитать о нескольких из них — кровь застынет в жилах.

Но не у меня.

«Стул ведьмы» или «груша» кажутся мне сейчас более гуманными по сравнению с тем, что для меня придумал брат.

Это другой дом. Не тот, в котором мы оба с ним выросли, где проходили наши дни рождения, поминки родителей. Но Антон, чертов псих, воссоздал точную копию моей спальни.

Я провожу подушечками пальцев по изголовью кровати. Точно… Четыре бороздки, что я оставила здесь, когда мне было лет пятнадцать. Помню, как царапала дерево ногтем, слушая, как в соседней комнате брат с кем-то ругался по телефону. Я злилась тогда на весь мир. Глупая девочка, которая не знала, что такое настоящая злость.

Он перевез из другого города не только мебель, но даже плакаты, что висели у меня на стене. Не поленился сохранить каждый розовый стикер с моими пометками. Он хранил это все. Годами.

Я снова в своей комнате. В своей тюрьме.

Все выглядит именно так, словно я не сбегала от брата-психопата. Словно не было тех чудесных четырех с половиной лет свободы. Словно Демьян — всего лишь плод моего воображения, яркий сон, от которого я только что проснулась.

Он заставляет меня думать, что я все это себе придумала. И понять, что я все еще в его безоговорочной власти.

Это самая изощренная пытка. Убедить жертву, что ее свобода была иллюзией.

У отца был бизнес, связанный с грузоперевозками морепродуктов. Так я думала, пока была совсем мелкой. Оказывается, возили там не только рыбу, но и запрещенку. Папа вел дела осторожно, не наглел, чтобы особо не привлекать внимание. Но подрос Антон, захотел тоже стать частью этой системы.

Не знаю, откуда в человеке берется столько злобы, агрессии, жестокости. Мы росли с ним в одной семье, в одних условиях. Родители никогда не обделяли никого из нас. Наверное, это закладывается на генетическом уровне. Другого объяснения у меня нет. Или, может, дело в том, что Антон родился с какой-то важной деталью внутри, которая у нормальных людей отвечает за сострадание, а у него на ее месте — пустота. Черная дыра, которая требовала все больше и больше. Еды, денег, власти. Меня.

Смерть мамы подкосила отца. Он на время ушел в себя, отошел от дел. Чему Антон только и был рад. А когда папа понял, что творит его сынок, было уже поздно. С отцом уже никто не хотел работать — потому что Гордеев-младший дерзкий, смелый, без тормозов. Он стал придумывать более опасные схемы, которые приносили больше денег. А значит, и более выгодные, но не менее опасные знакомства.

Я никогда не хотела в этом участвовать. Антон был с этим не согласен. Ему надо было просто до одури знать, что я принадлежу ему. Какая-то мания контроля. Я была единственной, кто от него ускользал. Кого он не мог сломать. И это сводило его с ума.

А когда я напрочь отказалась даже принимать хоть малейшее участие в его делах, он придумал другой способ меня убедить.

Мне только исполнилось восемнадцать.

Я помню тот день. Помню, как задувала свечи на торте, который испекла наша домработница. Помню, как загадала желание - уехать. Уехать далеко-далеко, туда, где Антона нет. Где я не буду просыпаться по ночам от звука его шагов за дверью.

Я легла спать счастливая. Впервые за долгое время.

А ночью он вытащил меня из кровати.

Схватил за руку, прижал ладонь к моему рту, чтобы не кричала, и потащил по коридору. Я была в одной хлопковой пижаме: шортики да короткий топ. Босиком. Холод плитки обжигал ступни, но я почти не чувствовала. От страха все тело онемело.

— Тише, сестренка, — прошептал он мне на ухо, и его голос был ласковым. Самым страшным голосом, который я слышала в своей жизни. — У меня для тебя подарок. Ты же любишь подарки?

Он втолкнул меня в комнату.

Там было темно, но я сразу почувствовала запах: мужской одеколон, смешанный с потом и табачным дымом. А потом зажегся свет, и я увидела их. Двое. Крупные, с бандитскими рожами, в дорогих костюмах, которые не могли скрыть их звериной сути. Они сидели в креслах, пили алкоголь и смотрели на меня. Как на кусок мяса.

— Восемнадцать лет, — объявил Антон, подталкивая меня в центр комнаты. — С днем рождения, сестренка. Это мои партнеры. Хотели познакомиться.

Я попятилась, но дверь за моей спиной уже закрылась. Антон прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и наблюдал. В его глазах горел тот самый огонь. Нездоровое предвкушение.

Они подошли ко мне. Оба сразу. Один схватил за волосы, запрокидывая мою голову, второй провел ладонью по груди, сжимая, до боли.

— Хорошенькая, — выдохнул мне в лицо тот, что держал за волосы. От него разило перегаром. — Девственница еще?

Я закричала. Рванула, но меня держали крепко. Руки шарили по моему телу везде: по ногам, по животу, под топ, забираясь все дальше. Я задыхалась от ужаса, от отвращения, от того, что это происходит прямо при брате. А он смотрел. Смотрел и улыбался.

— Антон! — закричала я, вырываясь. — Антон, пожалуйста!

Он не двигался.

— Что, сестренка? Ты же хотела быть самостоятельной. Вот и будь.

Один из мужчин расстегнул ширинку. Другой рванул лямку моего топа, обнажая грудь.

Я упала на колени. Сама. Потому что ноги отказали.

— Антон! — я рыдала, захлебывалась слезами, ползая по полу. — Я сделаю все! Все, что скажешь! Только не надо! Пожалуйста!

Я вцепилась в его ногу, подняла голову и увидела это.

Победную усмешку.

Ту самую, которую не забуду никогда.

Он добился своего. Я сломалась.

Я сползла на пол, дрожа, закрывая руками разорванный топ. А Антон присел рядом, погладил меня по голове. Ласково, как собачку.

— Вот видишь, Полинка. Ты всегда знала, что так будет. Зачем заставляешь меня быть плохим?

После этого я согласилась на все.

Антон придумал какую-то мелкую операцию, в которой мне пришлось участвовать. Сказал: «Просто постой у машине и не высовывайся». Я стояла. А потом началась стрельба. Я не видела, кто в кого стрелял, не знала, кто прав, кто виноват. Я слышала только крики и хлопки, а после — тишину.

Когда я вылезла из машины, на асфальте лежал человек. Молодой парень, почти мальчишка. В белой футболке, которая на глазах становилась красной.

Я смотрела на него, и он смотрел на меня. Открывал рот, пытаясь что-то сказать, и захлебывался кровью.

В ту ночь я напилась. Впервые в жизни. Нашла в баре отца бутылку виски и пила прямо из горла, пока меня не вырвало. А потом пила снова. Я хотела забыть. Хотела стереть из памяти весь этот кошмар.

Антон нашел меня на кухне, сидящую на полу среди осколков.

— Напилась? — усмехнулся он. — Красиво.

— Я не хочу такой жизни, — прошептала я, глядя в одну точку. — Я не хочу быть как ты.

— Ты уже как я. Просто еще не поняла.

— Нет!

Я закричала, вскочила, замахнулась, и он перехватил мою руку. А потом ударил.

Пощечина была такой сильной, что я отлетела к стене, рассекла губу и захлебнулась кровью.

— Хочешь от меня уехать? — прорычал он, нависая сверху. — Вперед. Вали. Но без денег, без документов, без ничего. Посмотрим, как долго ты продержишься.

Я не стала ждать.

Неслась по трассе как сумасшедшая. В голове гудело от выпитого, от пощечины, от всего, что случилось. Я не понимала, куда еду, просто давила на газ, чтобы быть как можно дальше от него.

А потом - удар.

Машину закрутило, я завизжала, вцепилась в руль, и внезапно все остановилось. Подушка безопасности сработала, выбив воздух из легких. Несколько секунд я просто сидела, не дыша.

Потом выползла наружу.

Моя машина - всмятку. А та, в которую я врезалась… Груда металла, дымящаяся на обочине.

Я подошла ближе. Заглянула внутрь.

Там кто-то был. Не двигался.

Я хотела открыть дверь, помочь, позвать на помощь. Но ноги приросли к земле. А потом я вспомнила глаза того парня в белой футболке. Вспомнила, как он смотрел на меня, умирая.

И я побежала.

Просто побежала прочь. Бежала, пока не кончились силы.

Добрела до круглосуточного магазинчика. Руки тряслись так, что я едва могла набрать номер.

— Антон, — прохрипела я в трубку. — Помоги. Я попала в аварию.

Он приехал быстро. Забрал меня. Уладил все, как он сказал. И я поняла: теперь я его должница. Навсегда.

— Те люди… — спросила я, когда мы ехали обратно. — Они… С ними все нормально?

— Все улажено, — ответил он. — Ты молодец.

Я не поняла тогда, почему он так сказал. Просто кивнула и отвернулась к окну.

Через несколько месяцев я сбежала.

Поменяла документы, поступила в медицинский, стала Амалией. Решила, что бежать далеко бессмысленно. Он все равно найдет. А у себя под носом, в соседнем городе, искать не будет. Кому в голову придет, что я спряталась прямо рядом с ним?

И четыре с половиной года это работало.

Я почти поверила, что свободна. Почти поверила, что могу быть счастлива.

А потом я встретила Демьяна.

Все сломалось.

Я сижу на кровати в своей комнате-тюрьме и вдыхаю через воротник его футболки. Той самой, что была на мне, когда Антон ворвался в нашу жизнь.

Демьян.

От одного этого имени сердце разрывается на куски.

Закрываю глаза и чувствую его руки на своей талии. Его губы на своей шее. Его голос, шепчущий, что я его девочка. Что он никогда меня не отпустит.

А он отпустил.

Он отдал меня брату.

Я знаю, что он не мог поступить иначе. Знаю, что правда, которая на него обрушилась, раздавила его. Знаю, что я — лицо его самого страшного кошмара. Та, кто сидела за рулем машины, убившей его семью.

Но от этого знания не легче. От этого знания внутри все скручивается в тугой узел боли.

Я вдыхаю запах футболки. Его запах. Теплый, родной, мужской. Тот, от которого у меня подкашивались колени. Тот, который стал для меня запахом дома.

Скоро его не останется. Как и напоминания о том, что я не сошла с ума. Что все это мне не приснилось: его глаза, его руки, его обещания.

Я прижимаю футболку к лицу и позволяю слезам течь. Тихо, чтобы не услышали за дверью.

Демьян.

Прости меня.

Я люблю тебя.

Но эти слова уже ничего не значат. Они остались там, в другой жизни, где я еще могла надеяться на счастье. А здесь, в моей комнате, есть только я, запах, который тает с каждым часом, и пустота, которая разрастается внутри, заполняя все, где когда-то была душа.