Глава 41

Амалия

Я не видела брата столько лет… И по правде, еще бы столько же не видела. Ни на грамм не соскучилась. Нет того щемящего чувства в сердце, что возникает после разлуки с родным человеком. Ничего светлого. Одна тошнота при виде его нахальной рожи.

О, Антон, конечно, хорош собой. Слишком сладкий на мордашку. Каждая вторая на такое ведется. Только вот внутри одна сплошная гниль. Я знаю это лучше всех.

— Так я зайду?

Не дождавшись разрешения, пользуясь шоком Демьяна, который все еще держит их на мушке, он заходит в дом. Его охранник, кажется, Игорь, следом. Самоуверенные, наглые, чувствующие себя хозяевами положения в чужом доме.

Меня всю колотит от внутреннего холода. Сжимаю ладони в кулаки. Они ледяные, будто кровь перестала поступать в пальцы. Делаю несмелые шаги вперед, спускаясь с лестницы. Каждая ступенька дается с трудом, ноги ватные, не слушаются.

— Ко мне тут приходил наш общий знакомый. Алекс, — Антон растягивает слова, смакуя каждое. — Ну, отделал ты его, — из брата вырывается смешок, от которого у меня внутри все переворачивается. — Правда, когда он мне рассказал, что Полинка живет у тебя, я ему не поверил. Думал, совсем парню мозги отбили. А нет, нашлись еще свидетели, подтвердили.

Полинка.

Это имя бьет наотмашь, хотя я ненавижу его всеми фибрами души.

— Полина? — голос Демьяна хриплый, низкий. Он бросает быстрый взгляд в мою сторону и тут же возвращает его на ночного гостя.

Но за эту секунду, что была предназначена мне, из тела словно всю жизненную энергию выкачали.

— Да, это ее настоящее имя, — продолжает брат слишком буднично, расслабленно. — Ты не знал? Неужели не рассказала в перерывах, пока вы трахались?

Он поворачивает голову и смотрит на меня с улыбкой. Только я знаю это выражение лица. За этой доброй улыбочкой кроется «тебе конец». Сколько раз я видела ее перед тем, как он заходил в мою комнату по ночам.

— А ты молодец, сестренка, нашла где от меня спрятаться. Сам бы, честно говоря, не догадался бы здесь искать.

Но сейчас мне плевать на него. Почти. Я почти не думаю о том, что может сделать со мной старший брат, окажись я в его лапах после того побега. Мне откровенно плевать на это. Все, что сейчас меня волнует, — это Демьян.

Мы смотрим друг на друга. Я хочу сделать шаг к нему, второй, третий. Хочу упасть перед ним на колени, извиниться за то, что умолчала, не рассказала. За то, что он узнает правду вот так. Но между нами словно пропасть, которая только становится больше от каждого нашего вздоха, что проходит в тишине.

— Я поменяла паспорт, имя несколько лет назад, — мой голос дрожит, но я заставляю себя говорить. — От него бежала, — тычу пальцем в брата, и этот жест кажется таким жалким, детским. Антон снова смеется. Ему смешно, а я готова слезами захлебнуться, которые пока получается сдерживать. — Он страшный человек. Я не могла больше с ним…

Выражение лица Демьяна меняется. Я вижу, как в его глазах череда событий, подобно киноленте, мелькает в памяти. Кому расскажешь, не поверишь. Сама бы не поверила, что такое возможно.

— Получается, на парковке… — начинает он, и я слышу в голосе металл.

— Нет! — кричу я, может быть, слишком громко. — Это чистая случайность! Меня и правда преследовали те громилы.

Поверь мне. Пожалуйста, поверь.

Я готова повторить это тысячу раз. Что никто меня не подсылал к нему. Никто не планировал эту встречу. И я обязательно рассказала бы ему все сама, если бы не брат. Сама. Когда нашла бы силы.

— Это все не так интересно, ребятки, — говорит Антон со скучающим видом, поправляя манжет рубашки. — Тут Демьян четыре года назад чуть ли не сжил меня со свету, пытаясь доказать, что я причастен к той аварии, где погибла его семья и чуть не погиб он сам, — он окидывает Демьяна взглядом с ног до головы, задерживаясь на костыле. — Кстати, вижу, вид достаточно цветущий, — ухмылка, от которой у меня сводит скулы.

Антон проходит в глубь дома, садится на диван, запрокидывает ногу на ногу. Единственный, кто чувствует себя в этой обстановке комфортно. В своей тарелке. Как будто он здесь хозяин.

— А давай, сестренка, расскажем ему, кто на самом деле был за рулем той тачки.

Вот оно.

Ради чего Антон Гордеев на самом деле пришел сюда.

Все это брехня, что брат не знал все эти годы, где я. Он знал. Знал и ждал. Просто почему-то дал мне эти несколько лет свободы. Это снисхождение, которое он мог в любой момент отобрать. И сделать еще больнее, чем было раньше. Что и происходит сейчас. Для этого просто идеальный момент.

Мы с Демьяном не сводим друг с друга глаз. Его пистолет уже давно опущен. Он понял: Антон с одним охранником явно не пришел его убивать. Но придумал нечто поизощреннее. Нечто, что ранит больше пули в сердце.

— Я, конечно, не без греха, — брат морщится, изображая праведное негодование, — но то, что на меня хотят повесить все грехи мира, мне как-то не нравится.

В глазах Демьяна пустота. Нет ни одной эмоции. В моих же целый штормовой океан. Я тону в этом взгляде, в этом молчании, в этой пропасти между нами.

— Дем, — прошу, задыхаясь. Воздух не проходит в легкие, легкие горят. — Дем, пожалуйста, давай поговорим. Наедине.

— Ну уж нет, я такое не пропущу, — лениво бросает Антон.

— Вали на хрен! — кричу, оборачиваясь к брату. Ярость придает сил, хотя внутри все дрожит.

Антон недобро щурится. Сжимает челюсти до скрипа. Он в гневе. Я узнаю этот взгляд, от которого в детстве хотелось провалиться сквозь землю. Мороз с новой силой бьет по коже, потому что я знаю, что брат может со мной сделать в таком состоянии.

— Прикуси свой язык. Ты забылась…

— Дем, пожалуйста, выгони его! — вновь прошу, и в моем голосе столько отчаяния, что, кажется, стены должны дрожать.

Но Демьян даже не шевелится. Стоит как каменное изваяние. И это страшно. Очень страшно. Ведь я не понимаю, что твориться у него внутри.

Антон закатывает глаза.

— Дай ему фотки, — приказывает Игорю.

Тот вынимает черную папку, что была у него все это время под мышкой, и передает Демьяну несколько распечатанных черно-белых фото.

Демьян берет не без настороженности, потому что понимает, что еще секунда, пару ударов сердца и все рухнет.

Мой мир уже рушится. Сейчас рухнет его.

Я смотрю, как он листает. Одно, второе. Там фото со дня аварии. Я узнаю эти кадры, потому что видела их в его кабинете той ночью. И тут Демьян останавливается. На четвертом фото.

Прикусываю кожу у костяшки пальца от того, как сильно хочется кричать в этот момент.

Время замирает. Воздух становится едким. Дышать просто невозможно. Я слышу, как стучит мое сердце — слишком громко, слишком часто, слишком больно. Каждый удар отдается в висках, в горле, в кончиках пальцев, которые внезапно немеют.

Демьян дергается. Всем телом. Костыль выпадает из-под мышки и с гулким стуком ударяется об пол. Я подпрыгиваю на месте, и мое бедное сердце делает такой болезненный кульбит, что на секунду темнеет в глазах.

Он смотрит на фото. Не может оторваться.

И я понимаю: вот оно. Тот момент, после которого ничего не будет, как раньше. Никогда.

Сама не замечаю, как делаю крошечные, медленные шаги по направлению к нему. Мне так тяжело идти. Будто к ногам привязаны мешки с песком. Из-за тихих слез, что катятся по щекам, я почти ничего не вижу. Мышцы скованные, тяжелые, легкие горят от нехватки воздуха. Нервы -словно в них впиваются тысячи иголочек, разом, везде.

Но я иду.

Потому что понимаю: я теряю его. Прямо сейчас. С каждой секундой этого молчания.

— Камера у продуктового магазинчика в километре от места аварии сняла хорошо лицо водителя, — комментирует Антон, и его голос звучит откуда-то издалека.

— Там не было никакой камеры, — голос Демьяна словно из могилы. Глухой, мертвый. Он не поднимает головы, его взгляд все еще прикован к фото.

— Была. Мои люди прибыли раньше, чем твои, и все уладили, — Антон поправляет воротник. — Не хотел, чтобы сестренка села.

Демьян поднимает на меня взгляд.

И я проваливаюсь.

В этот момент нет ничего, кроме его глаз. В них больше нет той теплоты, с которой он смотрел на меня сегодня. Нет нежности, с которой целовал. Нет обещаний, которые шептал. В них пустота. Выжженная земля. И в этой пустоте я вижу все, что он чувствует. Боль - острее ножа, раздирающая изнутри. Предательство - такое огромное и явное, что, кажется, его можно потрогать руками.

Я чувствую, как моя собственная боль накрывает меня с головой. Она не внутри, она везде. В каждой клетке, в каждом вздохе, в каждом слоге его имени, которое я хочу крикнуть, но не могу. Страх липкий, холодный, ползущий под кожу. Не за себя. За нас. За то, что было. За то, что могло бы быть. Вина - огромная, размером с эту комнату, с этот дом, с эту ночь. Она душит меня, прижимает к полу, высасывает воздух.

Фотографии падают на пол.

— Ты знала? — Демьян смотрит мне прямо в глаза.

Слезы, боль, вина - все это сжимает горло так, что я не могу вдохнуть. Я сама себе не принадлежу. Я - комок оголенных нервов, дрожащий в центре этой комнаты.

— Дем, я…

— Ты. Знала. Или. Нет? — он чеканит каждое слово, и каждое из них - пощечина.

Я киваю. Раз. Другой. Третий.

— Я узнала недавно, клянусь тебе! — слова вырываются наружу вместе с рыданиями. — Дем, Дем, мне так жаль…

Делаю последний шаг к нему. Пытаюсь дотянуться. Он мне так нужен сейчас. Просто чтобы не упасть. Ледяными руками скольжу по его шее, по груди. Чувствую, как бьется его сердце. Слишком быстро, слишком сильно. Чувствую его тепло, которое еще минуту назад было моим домом.

— Просто слов таких нет, описать, как мне…

— Жаль? — он кричит. Впервые так. — Ты, блять, серьезно?!

Не могу перестать плакать. Слезы льются градом, заливают лицо, шею, его руки, которых я касаюсь. Но даже все слезы мира не способны смыть то, что я натворила. Я тот человек, по вине которого погибли его жена и дочка.

Я сидела за рулем той машины. Я.

— Я в жизни не чувствовала себя так… и конечно, если бы я могла повернуть время вспять, — захлебываюсь, задыхаюсь, но продолжаю цепляться за него, потому что если отпущу, упаду и не встану, — но я не могу…

— Наш договор, соглашение, — голос Демьяна звучит ровно, страшно ровно. — Он выполнен.

Замираю.

— Что?

— Ты можешь забирать свою сестру, — говорит он, глядя поверх моей головы на Антона. — И проваливайте, пока я не вызвал охрану.

— Демьян, нет! — кричу, но в тот же момент мужские руки хватают меня и тянут назад. Брыкаюсь, пытаюсь вырваться, но меня держат мертвой хваткой. — Ты не можешь со мной так поступить!

— Уходи, Амалия. Или как там тебя… — Демьян отворачивается. — Я не хочу тебя видеть.

Чужие руки впиваются в мои плечи, тянут к выходу. Я не понимаю до конца, что происходит. Я чувствую только, как меня отрывают от него, отрывают от моей жизни.

— Демьян! — ору так, что, кажется, лопаются голосовые связки. — Я люблю тебя! Демьян!

Он не оборачивается.

— Не отдавай меня ему! Только не ему! Пожалуйста, Дем! — я уже не вижу ничего. Перед глазами пульсирующая чернота. — Ты обещал! Ты, сукин сын, обещал мне!

Охранник брата скручивает меня и ведет к выходу. Тело слабое, ватное, не слушается. Я погибаю, находясь в сознании. Каждая клетка кричит, разрывается, умирает.

— И прекращай доставать моих людей, — бросает на прощание Антон Демьяну. — У тебя ничего не выгорит.

Я продолжаю кричать. Звать его. Каждым вздохом, каждым ударом сердца, каждой частичкой души, которая остается там, на полу его гостиной, вместе с фотографиями.

— Демьян! Пожалуйста!

Мы выходим на улицу. Ночной зимний воздух бьет в лицо, но я ничего не чувствую. Сквозь панорамные окна я вижу его. Демьян стоит на том же месте, смотрит на фото, разбросанные по полу. Один. Совершенно один в этой огромной комнате.

А потом его ноги подкашиваются.

Он оседает на колени прямо на пол. Падает.

— Демьян! — мой крик исчезает в темноте.

Меня заталкивают в машину. Дверца захлопывается. И мир сжимается до размеров этого салона, до запаха кожи и чужого одеколона, до тихого смеха брата на переднем сиденье.

Я потеряла его.

Я потеряла все.