Глава 11

Я подложил ветку в огонь и только потом повернулся к ней. Второй тент я к тому времени снял с реек заслона и накинул на неё: её опять начало трясти, а от ветра можно загородиться и спиной. Торопить человека после многих часов в воде толку нет: что знает, то и скажет.

— Откуда? — спросил я.

— С лайнера, — Ольга не отводила глаз от дяди. — Он из команды. Как его зовут, я не знаю, у них на груди бейджики, а я не читала.

— В форме был? — уточнил я.

— В белой. С такими, на плечах, — она показала пальцем на своё плечо и тут же спрятала руку под тент. — Дима на палубе носился. Там мыли, пол мокрый, он разогнался и поехал. Я даже вскрикнуть не успела, а этот его уже за шиворот держит. Над самой лестницей.

Я посмотрел на спящего Диму. Разогнаться он мог, это я уже видел: он всё делал сразу и на полную.

— Поймал, значит, — повторил я за ней.

— Поймал. Одной рукой, на ходу, даже не остановился, — она посмотрела на дядю так, как будто проверяла, тот ли. — Поставил на ноги и, отряхнув, выдал мне, — она помолчала. — Что на мокрой палубе дети не бегают, что лестницы на судне не для того, а если я не слежу, то следить будут за мной. Не кричал, говорил по пунктам, как по бумажке. Я тогда обиделась и ушла, а теперь вот думаю, что он всё правильно говорил.

— Правильно, — согласился я. — Дети порой неугомонные. У меня таких за год набиралось больше, чем ваш Дима успел набегать.

— Вы с детьми работали? — она в первый раз за разговор перевела глаза на меня.

— С потерявшимися, — я подложил ветку. — Это немного другое.

Больше про себя я ей не сказал, и она не спросила. Зато спросила другое:

— А он вас знает? — Ольга снова смотрела на дядю. — Он что-нибудь говорил, когда вы его нашли?

— Говорил, — я пожал плечами. — Пару слов, и опять отключился. Я их не разобрал.

Врать я умею плохо, а это было почти не враньё: слова я разобрал, а вот что он имел в виду, не разобрал до сих пор.

Я снова взглянул на дядю. Форма была белая, с чем-то на плечах. На лайнерах в белом ходят офицеры, если я правильно помнил картинки, а помнил я их плохо. Зато мозоль на среднем пальце я помнил хорошо: палубу он не драил, он писал. Что пишут на лайнере офицеры, я не знал, но пишут, видимо, много. А нашёл я его в цветастой рубашке и шортах: значит, в тот вечер он был не на вахте, или у них на лайнере команда тоже ходит купаться.

Значит, человек из команды считал, что это тело всех угробило. И он же учил пассажиров, где нельзя бегать.

Что он имел в виду, я не знал, и спросить об этом сейчас было не у кого. Я и это отложил. Отложенного набралось уже на отдельный список.

— Он поправится? — спросила Ольга.

— Он пьёт, — я не стал обещать больше. — Ещё вчера и этого не было.

Это была правда, и другой у меня для неё пока не было.

На углях шумело ведерко, и этот шум сейчас мне был дороже всех разговоров. Я дождался, когда вода пошла пузырями, подцепил ведёрко за ручку обломком, снял с углей и отлил кипятку в крышку контейнера, как раз на две ладони.

Пока остывала крышка, я пересчитал личинок в контейнере. Их было меньше, чем помнилось.

Первыми в крышку пошли руки: я окунул обе, когда вода перестала обжигать, и подержал, пока порезы на пальцах не перестали дёргаться. В ссадины на ладонях за ночь набилась каменная крошка, и я её вымыл.

Личинок ссыпал в ведёрко и поставил обратно на угли. Варились они недолго, и я уже знал сколько: как всплывут и станут твёрдыми, так и готовы.

За спиной завозились. Дима сидел на подушке с открытыми глазами и смотрел на ведёрко.

— Ты вовремя, — я кивнул ему на ведёрко. — Ужин.

— Это что? — он подвинулся ближе, не вставая.

— Личинки, — объяснил я, снимая ведёрко с углей. — Белок, как в мясе, только живут в дереве. Я их ел два дня, и мне ничего. Значит, и вам можно.

Про восемь часов и про пробу на один зуб я ему рассказывать не стал. Он бы спросил, зачем, и спросил бы правильно, а ответ у меня был длинный.

Ольга приподнялась на локте и смотрела, как я выкладываю варёных на крышку. Выражение у неё было такое, с каким смотрят на счёт в ресторане, когда ещё не решились его открыть.

— Он первый, — произнесла она.

Дима взял одну и, посмотрев на неё с обеих сторон, положил целиком в рот. Он жевал с закрытыми глазами, сосредоточенно, и когда проглотил, вынес вердикт:

— Как макароны. Только тёплые.

— Он не ел два дня, — произнесла Ольга. — Я ему только воду давала, из выемки на плите, в ладонях. Еды там не было.

— Теперь есть, — я подвинул к ней крышку. — Ваша очередь. Он съел, значит, можно, вы же сами видели.

— Да я же не из брезгливости, — в укор сказала она. — Хочу, чтобы сын как следует поел.

— Не переживайте, — качнул головой я. — На сегодня вам обоим хватит. Вам нужно восстановить калории.

Она внимательно посмотрела на меня, потом открыла и взяла свою.

Шесть штук я отложил на край крышки, на утро и для Чебу, а остальные отдал им. Ела она медленно, и после каждой смотрела на Диму, как тогда у камней, когда пила воду: проверяла, что он живой. Я взял себе три штуки и больше не брал. До этого я ел их один, а теперь нас стало четверо на тот же контейнер, и сегодня моя очередь была последней.

Живот заурчал так, что Дима оглянулся. Я про себя сказал животу, что он подождёт до завтра, как ждал первые два дня, и что три штуки больше, чем ноль. Он буркнул ещё раз и замолчал.

Дима доел свои, облизал пальцы и спросил:

— А где они живут? — и облизал их ещё раз, на всякий случай.

— Через промоину, — я показал в сторону ручья, за костёр. — Там лежит старое гнилое дерево, всё в трухе и ходах. Я его так и зову, гнилухой. В ходах они и сидят: снимешь пласт коры, и собирай.

— Там ещё есть?

— Есть, — пообещал я, завязывая пустой пакет. — Завтра схожу, наберу ещё.

Он кивнул, и больше не спрашивал.

Бутылку с кривой крышкой я наполнил из ведёрка тем, что осталось после варки. Вода была мутная, но кипячёная, а другой у меня не было. Дима выпил половину, и выпил бы всю, если бы я не забрал.

— Маме, — я закрутил крышку.

Он без спора отдал.

Я осмотрел ещё раз ногу Ольги при огне. Колено за эти часы стало круглее, чем было у камней, и это мне не нравилось, но стопа была тёплая и слушалась. Я подсунул под голень свёрнутый край тента, чтобы колено лежало выше остальной Ольги: так отёк сходит быстрее.

— Так и лежите, — я подоткнул тент. — Ногу выше головы, если получится.

— Головы не получится, — ответила она. Это была первая её фраза за ночь, в которой нашлось место шутке.

Час ночью я считал по дровам: одна толстая ветка сгорала примерно за то время, что проходило между глотками дяди. Когда ветка прогорела, я налил в бутылку тёплой воды и напоил его через рукав, двенадцать глотков, считая по кадыку. Кадык ходил.

Пока поил, я думал, что вот оно и есть моё расписание на ночь. Пока рядом лежит дядя, которого надо поить каждый час, я не засну, даже если захочу.

Я хотел.

Ольга доела последнюю из своих, вытерла пальцы о тент и спросила, глядя на дядю:

— А вы сами? — Ольга вскинула на меня глаза. — Вы помните, как всё было?

Я мог бы сказать, что помню. Соврать девушке с разбитым коленом легко, и она бы поверила. Но у меня это выходит плохо, а Ольга, судя по тому, как она на меня смотрела, враньё замечала.

— Нет, — я не стал тянуть. — Очнулся в воде, а как туда попал, не помню: ни лайнера, ни посадки, ничего.

Я показал ей бутылку. Она действительно была пустая.

— Совсем? — Ольга смотрела на меня так, как, наверное, смотрела на Диму, когда он врал про уроки.

— Совсем, — подтвердил я и поставил бутылку. — Дом помню, работу помню. А между домом и водой пусто, как в этой бутылке.

Про пятно на руке и про то, что руки у меня не мои, я ей не рассказывал. Это были мои загадки, и делить их с Ольгой, вытащенной два часа назад из-под плиты, было рано. Может, и вовсе не надо.

— Расскажите, что вы видели, — попросил я. — Мне любая мелочь годится.

Она помолчала. Дима уже снова спал, сползя с подушки на бок, и голова его лежала на полотенце рядом с Чебу. Ольга смотрела на него, пока говорила.

— Мы в каюте были, — начала она. — Вечер, он уже почти спал. И вспышка в иллюминаторе, белая, как сварка. Я подумала, гроза.

— Долго? — спросил я.

— Нет. Раз, и всё. А потом ударило, — она замолчала и попробовала ещё раз. — Как будто дом сломали пополам. Я его схватила, и нас понесло.

— Куда понесло?

— Не знаю, — она покачала головой. — Всё ехало. Пол, стена, я не поняла, где что. Люди кричали в коридоре. Я тоже кричала, наверное, не помню. Потом вода. Холодная, сразу много.

Она надолго замолчала. Я подложил ветку в огонь и не торопил.

— Очнулась на этой штуке, — она повела подбородком к морю, где осталась плита. — Дима на мне, я его обеими руками держу, и даже не помню, как схватила. Светло уже было. И далеко от всех.

— От кого от всех? — я не понял.

— Там люди были. Много. Там, где лайнер, — она махнула рукой куда-то за спину. — Они плыли к нам. Я их видела, они нам махали и плыли. А доплыть не могли.

— Почему?

— Не знаю, — повторила она. — Их несло в одну сторону, нас в другую. Я кричала им, а они делались всё меньше, пока совсем не пропали.

Сказала она это ровно, без слёз.

— Сколько вас несло? — спросил я, когда она замолчала.

— День, — она говорила в огонь. — Весь день, а потом камни. Дима спал на мне, я его держала и считала, сколько ещё. До ста, потом перестала.

— А Дима в воде был? — я задал вопрос осторожно. — Или сразу на плите?

— На плите. Я не знаю, как. Я очнулась, и он уже на мне, — она сжала губы. — Если бы я его в воде искала, я бы не нашла.

Я это понял и больше про воду не спрашивал. На этом у неё кончалась память.

Зато у меня появилась своя загадка. Ударило вечером, а я пришёл в себя в воде утром, на свету. Значит, ночь я провёл в море, и как провёл, не помню, так же, как не помню лайнер. Тело это пережило, а как, я не знал.

Я молчал и считал. Люди в воде плыли и не могли доплыть, а плиту несло в сторону от них. Лайнер сломался пополам от удара, и камни тут ни при чём: на камни садятся и застревают.

Выходило, что всё это случилось в открытом море. Случись это у берега, люди доплыли бы хоть куда-нибудь. А там, далеко, течение само решает, кому куда плыть, и у каждого выходит по-своему.

— Ольга, — спросил я. — С лайнера землю видели? До того, как ударило.

— Видели, — ответила она сразу. — Остров. Мы его видели, Дима смотрел с палубы.

— Остров? — переспросил я.

— Остров, — она кивнула. — Большой, с горами. Нам сказали, что мы пройдём мимо.

Вот так. Я два дня гадал, остров под ногами или материк, и строил на этом планы, а ответ знала женщина с разбитым коленом, которая у этого острова чуть не утонула.

Остров: значит, вокруг вода и берег где-то замыкается, и если идти вдоль моря достаточно долго, вернёшься туда, откуда вышел.

Гор я отсюда не видел: лес у промоины закрывал всё, что выше деревьев. Но раз на острове есть горы, когда-нибудь я поднимусь и посмотрю на этот берег сверху, весь сразу, с лагерем и с тем, что лежит у ручья. Не сегодня.

Тот ли это остров, который они видели, я знать не мог: их несло неизвестно куда и сколько, Ольга не помнила, а я тем более. Но другого берега поблизости, похоже, не водилось, и я сказал себе, что считать буду так: остров, тот самый, с горами, пока не докажут обратное.

— Спасибо, — я сказал это всерьёз. — Вы мне сейчас очень помогли.

— Чем? — она не поняла.

Объяснять ей про берег, который замыкается, я не стал: ей это было ни к чему, а мне ещё предстояло проверить.

— Теперь я знаю, где мы, — объяснил я, подкладывая ветку. — Приблизительно.

— А вы кто были? — Ольга приподнялась на локте. — Там, дома. Вы говорили, что вытаскиваете.

— Вытаскиваю, — подтвердил я. — Потерявшихся людей. Из леса или из воды, а бывает, из-под того, что на них упало. Это работа. Спасатель я.

— Хорошая работа, — она сказала это серьёзно.

— Сегодня да, — согласился я.

Она усмехнулась, и тут же её тряхнуло.

Дрожь у неё ушла, пока она ела, и сейчас вернулась. Зубы снова застучали, и она сжала челюсти, чтобы я не слышал, но плечи под тентом ходили.

Я тронул её лоб. Жара не было: лоб холодный, а зубы стучат. Пока это озноб, а не болезнь, но ночью бывает хуже.

— Спать, — распорядился я. — Сейчас же. Разговоры закончились.

Спорить она не стала. Легла, как лежала, на правый бок и подтянула тент к подбородку, и я ещё не успел подложить ветку, как она закрыла глаза и ровно задышала. Два дня в воде и на камнях, а потом тёплый ужин: тут и здоровый уснёт стоя.

Дима спал рядом, носом в полотенце, и Чебу под полотенцем дышал ему в ухо.

Я остался с костром.

Спать мне было нельзя, и это я себе объяснил один раз, чтобы не возвращаться: на песке у ручья лежит зверь, который умеет ждать, а огонь без присмотра гаснет от первого ветра. Кто из них придёт первым, я проверять не хотел.

А хотелось лечь. Тело просилось на гальку прямо тут, у ямы, и обещало, что проснётся само через полчаса. Я ему не верил: оно уже две ночи обещало мне то же самое и оба раза врало.

Чтобы не сидеть, я пошёл за дровами.

Мёртвые деревья стояли у промоины, и от костра до них было столько, что огонь я видел всё время, а до ямы добежал бы, не успев об этом подумать. Нижние ветки с них я обломал вчера, а до верхних не доставал и днём.

Под ними на земле лежало то, что сломалось само, только щупал я его ещё днём: всё, что пролежало на этой земле хотя бы ночь, гнулось в пальцах и пахло мокрой корой. Сухого здесь не было и сейчас. Я ломал с живого дерева рядом те ветки, что поддавались руками, подбирал с земли упавшие и знал, что всё это сырое.

Носил я по охапке и укладывал принесённое кольцом у камней, корой к огню, как вчера. Ветки, подсохшие одним боком, я переворачивал, а подсохшие с обеих сторон клал в огонь. Сохло медленнее, чем горело, поэтому в ход шло и недосушенное, и так у меня вышло занятие на всю ночь.

Недосушенное шипело, когда я клал его на угли, и давало густой белый дым, который уходил над промоиной столбом. К утру этот столб будет видно издалека. Прятать его я по-прежнему не собирался: люди идут на дым.

За работой думалось хорошо.

Нас стало четверо, если считать людей, а дядю я считал. Четверым нужно другое хозяйство, и список я начал составлять заново, потому что старый был на одного.

Крышу я записал первой и тут же передумал. Скат укрывал настил и дверь, и на этом его возможности кончались: третьему под ним места не было, а четвёртому тем более. Дождя пока не было, и пару ночей они проведут под открытым небом на обломках, как я спал первые две. Ничего с ними не случится. Дождь я поставил в список, но не первым.

Первым пойдёт оружие.

Это я решил, не дойдя до костра с охапкой. Гепа ходит по этому берегу, волк лежит у ручья, а показать им я мог только огонь на палке. Огонь кончается. А без оружия нет охоты, да и лагеря тоже: четыре человека без палки, чтобы отогнать собаку, называются обедом.

Копьё, хотя бы заострённая рейка, обожжённая в углях, чтобы не крошилась. Рейки и обломок у меня были, угли тоже, так что начну с утра.

Второе, следом: сон. Теперь нас трое ходячих, с Димой: он сегодня ночью держал факел лучше иного взрослого. Трое могут нести караул по очереди, и каждый выспится хотя бы наполовину. Пока караулить могли только я и Ольга с её коленом, но и это уже больше, чем я один.

Я прикинул и время. Ночь здесь длинная, часов десять, если судить по тому, как вчера садилось и вставало солнце. Пополам выходило пять, а пять часов сна подряд я не видел с тех пор, как очнулся в воде, и от одной мысли о них я зевнул так, что хрустнула челюсть.

Третье, ограда. Что-нибудь между лагерем и берегом, обо что зверь, зацепившись, зашумит и разбудит. Хоть ловушка, хоть просто куча сухих веток поперёк промоины, когда сухое у меня появится: через такую не перешагнёшь без треска.

Волк ходит по песку мягко, я это слышал ночью, а по сухим веткам мягко никто не пройдёт. Верёвки на растяжку у меня не было: она держала крышу, а крыша была дяде нужнее. Это я продумаю завтра при свете, когда посмотрю, что у меня есть.

Про самого волка я тоже думал, пока ходил. Он лёг там, где кончается песок. Ночью я решил, что он устал нас провожать, и это была хорошая версия для ночи. Днём она мне нравилась меньше.

Зверь, который умеет ждать, ложится там, где ему надо быть: у ручья, у единственной воды на этом берегу, которую я знал. Ждать он там мог воду или нас, а мог и кого-то третьего, и эта версия нравилась мне хуже всех.

Дядя очнётся. Я записал это в список четвёртым, как дело, которое случится само, и остановился.

Случится ли, я не знал. Третьи сутки человек лежит и глаз не открывает, хотя пьёт, а вчера и обмочился. Для того, в кого вчера вода не лезла, это неплохо. Для того, кому надо проснуться, это ничего не даёт. Это меня напрягало, но несильно, примерно как заноза, которую вытащишь, когда дойдут руки. Доктора у меня не было. Были вода и время, и больше дяде я дать ничего не мог.

Пятое, еда. Тут считать было нечего. В гнилухе личинок оставалось на пакет-два, гусеницы сидели на лопухах старого берега, а в ручье ходила плоская рыба, которую брать нечем. Еду я поставил за оружием: без него её не добыть.

Между охапками я ходил к дяде. Пока прогорала толстая ветка, я грел в бутылке воду и вливал ему двенадцать глотков через рукав. Кадык ходил каждый раз. Полосу на затылке я проверял пальцами: она была сухая, и узлы держались.

Тогда же я заглянул и к Ольге. Она спала, не шевелясь, на правом боку, как я её положил, и колено лежало на тенте выше остального. Я тронул стопу, и она была тёплая. Пальцы под моей рукой во сне дёрнулись.

Отёк за ночь не уйдёт, но и хуже я не ждал. Ходить ей было нельзя ещё дня два, и это значило, что два дня у меня в лагере два лежачих и один ребёнок, а ходячий по-прежнему один.

Моргуны у себя на ветке сидели камнями и мне не мешали.

Так я и ходил всю ночь между деревьями и ямой, а каждый час сворачивал к дяде с бутылкой. Чем ещё занять руки, я не придумал.

Ночь кончилась незаметно: угли потускнели, вода за промоиной отделилась от неба, и стало видно, что в кольце у камней подсохло больше веток, чем я думал.

Я выстоял ночь. Тело своё мнение об этом высказало, когда я присел к яме и попробовал встать: встал со второго раза.

Ольга открыла глаза.

Открыла и сразу посмотрела на Диму и дядю, а на меня после них. Порядок у неё был постоянный, и я его уже выучил.

— Спите, — я подложил ветку. — Рано ещё.

— Вы не ложились, — произнесла она.

Это был не вопрос. Я и не стал отвечать как на вопрос, а подошёл и тронул ей лоб. Лоб был прохладный и сухой: жара не было. Ночь она пережила, и это мы с ней уже выиграли.

— Ложитесь, — предложила она. — Я посижу.

— Лежите, — отрезал я. — У вас колено.

— Колено не на лице, — она приподнялась на локте, и тент сполз с плеча. — Я вижу, какой вы. Я Диму на плите держала, я знаю, как выглядят люди после бессонной ночи. Вы сейчас упадёте в костёр.

— Не упаду, — буркнул я.

— Упадёте, — она даже не повысила голос.

Я посмотрел на костёр. До него было рукой подать, и падать в него я действительно не собирался, но Ольга смотрела на меня так, что спорить расхотелось.

Спать хотелось так, что я заметил, как рассматриваю гальку у ямы и прикидываю, где положить голову. Этого со мной не бывало: место для сна я выбирал всегда последним, когда всё остальное уже сделано. А тут выбирал первым.

— Если что случится, я сразу вас разбужу, — Ольга говорила тихо, чтобы не поднять Диму. — Я же понимаю. Вы тут единственный мужчина, вам силы нужны. Нам без вас никуда.

Единственный мужчина. Я глянул на Диму, который спал носом в полотенце, и на дядю. Дядя промолчал.

— Ладно, — сдался я. — Четыре часа.

Инструктаж я уложил в минуту, потому что на большее меня не хватало.

— Дрова сохнут у камней. Брать только те, что подсохли с обеих сторон, остальные переворачивать. Подкладывать по одной, когда огонь сядет ниже колена. Ему, — я кивнул на дядю, — двенадцать глотков тёплой воды через рукав, по кадыку считать глотки. Когда солнце встанет вот тут, сразу разбудите меня, — я показал ей ветку над промоиной. — Диму от костра не отпускать. Зверь, звук, что угодно: будить свистком.

Я достал жилет со свистком у кучи из контейнера, снял свисток со шнурка и дал ей.

— Один свист, и я на ногах, — велел я, вкладывая его ей в руку. — Не стесняйтесь.

— Я не стесняюсь, — она зажала свисток в кулаке и спрятала руку под тент. — А если он очнётся?

— Кто?

— Он, — она кивнула на дядю.

Об этом я не подумал. Вторая дыра в списке за одну минуту: спать мне было пора ещё час назад.

— Тогда поите и будите меня, — я зевнул посреди фразы. — В таком порядке.

— А если он что-нибудь скажет?

Я подумал. Что он может сказать, я примерно знал, и слышать это во второй раз мне не хотелось. Но выбирать не приходилось.

— Запомните, что скажет, — попросил я. — Слово в слово. Потом мне перескажете.

Первый раз с тех пор, как я очнулся в воде, я оставлял лагерь на другого человека. У этого человека было разбитое колено и свисток в кулаке, а другого человека у меня не было. Я посмотрел на неё ещё раз и решил, что сойдёт.

— Разбудите, когда солнце встанет над верхушкой мёртвого дерева, — попросил я ещё раз.

Это выходило часа четыре, я точно помнил как оно вчера ползло.

Лёг я на гальку у ямы, лицом к дяде и спиной к огню, положив под щёку ладонь, потому что бейсболка лежала под коленом у Ольги и отбирать её я не стал.

Галька под щекой была холодная, и я успел подумать, что к утру от меня нагреется. Что было дальше, я не помню. Темнота пришла раньше, чем я устроил вторую руку.

Проснулся я от крика.

Ольга кричала моё имя, и этого хватило, чтобы я оказался на ногах с обломком в руке раньше, чем понял, где я и который час.

Костёр горел, и дядя лежал на месте. Солнце висело заметно ниже верхушки мёртвого дерева, а это значило, что четырёх часов я не получил, и меня сразу качнуло.

Ольга сидела на двери, подавшись вперёд, и держалась за ствол, как будто собиралась встать и уже один раз попробовала.

— Дима, — она указала рукой на промоину. — Он ушёл. Я отвернулась, а его нет.