Глава 10

Я вытащил руки из-под плиты и обернулся, не вставая с колен.

За камнями, на песке, там, где кончался свет от факела и начиналась ночь, были два глаза, отсвечивавших рыжим на высоте кухонного стола. Я пересчитал: два, а у Гепы их шесть, и светились бы они двумя рядами. Не Гепа.

Под глазами угадывалось тело на четырёх ногах, ниже и длиннее, чем у Гепы. Стояло оно не двигаясь, и морда у него была вытянутая, как у собаки, а такие звери умеют ждать. Больше я про него ничего не знал, потому что видел только край света, а он стоял за краем.

Волком я его назначил потому, что по силуэту он подходил, а разглядывать было некогда.

Кричать нельзя. Это я помнил крепко: на мой крик из леса отвечали, и каждый раз ближе, а лес здесь был у меня за спиной, за камнями. Да и этому, с глазами, крик вряд ли бы помешал.

Всё моё оружие составляли огонь на палке и обломок, а в придачу к ним мальчик семи лет.

— Дима, — сказал я ровно и негромко. — Повернись к нему лицом. Факел держи перед собой, двумя руками, на вытянутых. Смотри на него. Не беги, что бы он ни делал. Он к огню не подойдёт.

Последнее я сказал наугад: подойдёт он или нет, я не знал. Но Диме нужно было дать дело для рук, и я дал.

Дима повернулся. Факел в его руках не качнулся. Встав с колен и взяв обломок, я сделал два шага от камней на песок, между глазами и Ольгой, так, чтобы она оказалась за мной.

Зверь отступил на шаг, и глаза опустились ниже. Он лёг на песок за краем света и ждал, глядя оттуда на огонь и на нас.

Хорошо. Лежащий зверь мне нравился больше стоящего.

К огню он не подошёл, и выводов я из этого пока не делал: одна ночь и один зверь. Может, он не любит огня, а может, ждёт, когда тот догорит. Проверять, какая версия верная, у меня времени не было, зато было то, что я и так уже понял: пока горит, он лежит.

— Молодец. Так и стой, — я подобрал нож. — Будет вставать, скажи.

— Он лежит, — сказал Дима.

— Вот и пусть лежит, — я взялся за гальку. — Говори мне каждую минуту, что он делает, даже если ничего.

Я вернулся к плите и лёг на гальку спиной к зверю, руками под плиту, в холодную воду. Название этому положению есть, но в книжке с детьми его не напечатают. Выбор был простой: либо я копаю, либо она остаётся в воде, а ночь в такой воде не переживают.

— Лежит, — доложил Дима за спиной.

— Хорошо, — отозвался я.

Галька шла горстями, волна накатывала и уходила. Ольга молчала, и это мне не нравилось.

— Ольга, — позвал я. — Скажите что-нибудь.

— Что? — выдавила она.

— Что хотите, — я не поднимал головы. — Какой у Димы класс.

— Первый закончил, — она говорила с паузами на каждую волну. — Во второй идёт. Пойдёт.

— Пойдёт, — согласился я. — Ещё горсть, и пойдёт.

— Лежит, — повторил Дима.

Нога под пальцами оседала. Я выбрал под голенью до твёрдого: дальше галька лежала так плотно, что рука её уже не брала, и нож тоже. Под плитой образовалась ямка в длину голени, и в этой ямке голень лежала свободно, своей тяжестью, на ширину кисти ниже, чем была.

Теперь тянуть на себя, вдоль плиты по ямке, и успеть в откат, пока волна не вернула гальку на место.

— Ольга, — предупредил я, — сейчас я вас потяну. Будет больно, кричите, если надо, только не вопите на весь берег. Один раз можно.

— Хорошо, — зубы у неё стучали так, что слово вышло в три приёма.

Я встал над ней на колени, подхватил её под мышки, сцепив руки у неё на груди, и стал ждать волну.

Волна накрыла нас обоих до плеч и пошла назад. Холодно, зараза! Я потянул.

Нога пошла по ямке вдоль плиты, тяжело и с хрустом гальки, и Ольга коротко закричала в небо.

Лес за камнями не ответил. Я отметил это краем уха и отложил на потом.

Стопа вышла из-под плиты и легла на гальку. Вся нога была на свободе.

— Всё, — выдохнул я. — Всё, вышла.

Я подхватил её под мышки и под колени и вытащил из воды на сухую гальку, выше волны, к свету факела. Дима стоял с факелом, повернувшись к зверю, и к нам не обернулся. Молодец.

Ногу я осмотрел при свете.

Голень была в ссадинах, и на коже остались вмятины от гальки, как от ковра на щеке, если уснуть на полу: раны вышли поверхностные, плита её только прижимала.

Колено распухло, и под пальцами в нём ходила вода, которой здоровому колену не нужно. Я провёл по голени от колена до стопы с нажимом, с обеих сторон: кость шла ровной линией, а Ольга морщилась. Перелома не было.

Стопа стала теплее воды, в которой пролежала, и пальцы на ней шевельнулись, когда я попросил.

Повезло. Так я и сказал вслух:

— Повезло вам. Нога целая, колено разбито, но это пройдёт. Неделю будете хромать, через две забудете.

— Ходить? — она попробовала согнуть ногу и зашипела.

— Сегодня нет, — я придержал колено. — Сегодня вы мой груз.

Я до конца ослабил петлю на бедре, но снимать не стал: пока нога отогревается, пусть верёвка полежит там, где может пригодиться. Того, чего я боялся, не было: стопа оставалась тёплой и шевелила пальцами, а дышала Ольга ровно, с поправкой на то, что её колотит от холода.

Дима сказал, не оборачиваясь:

— Лежит.

— Молодец, — я поправил ему локоть. — Опусти факел чуть ниже, рука устанет. Вот так.

Ольга медленно села, и Дима уже сидел рядом с ней, пока я открывал рот, чтобы сказать ему что-то про факел. Факел он не выпустил: обхватил маму одной рукой, а палку с огнём держал другой, вытянув в сторону зверя.

Бутылку с остатком кипячёной я отдал ей. Вода в ней давно остыла, но была чистая. Она выпила половину, не отрываясь, и остановилась сама.

— Ещё, — сказал я. — Это всё ваше. Для вас сохранил.

Раненому организму сырая вода была бы лишней.

Выпила до конца.

Второй тент я развернул и накинул ей на плечи, обернув вокруг и подоткнув края под руки. Мокрая футболка на ветру отбирает тепло быстрее, чем тело его вырабатывает, а тент хотя бы закрывает от ветра. На большее у меня в хозяйстве ничего не было.

Зверь лежал за светом. Глаза светились на том же месте. Всё это время, я периодически смотрел на него. Но он не двигался. Это было странно.

Факел в руках у Димы горел ровным рыжим огнём. Горящего конца на нём оставалось меньше ладони. Обратной дороги было минут сорок.

Нести её сорок минут на руках я не мог, и врать себе об этом не стал. Этот парень задыхался под семилетним ребёнком. Со взрослой женщиной на руках он выдохся бы на первой сотне шагов, а дальше мы бы сидели на песке втроём, а волк подходил бы ближе, дожидаясь пока я окончательно выдохнусь.

Теперь я понял чего он не нападает — понимает что силы не равны. Но как только он поймет что перевес не на его стороне, то случится может всякое.

Идти она тоже не могла. Значит, тащить.

Тащить было на чём, и это я приметил ещё по дороге к ней. Выше воды, среди обломков, выброшенных морем вместе с ними, лежала каютная дверь из светлого пластика под дерево. Дверь была лёгкая, такую я утащу один, и с круглой дырой на месте сорванной ручки: в неё как раз пройдёт верёвка.

Я сходил за ней, не выпуская из виду глаза за светом, благо было не далеко шагов десять в сторону. Зверь проводил меня взглядом и снова уставился на факел.

Дверь весила немного и по мокрому песку волоком шла легко. Положив её у камней, я продел верёвку в дыру от ручки. Одной дыры мало, дверь перекосит, поэтому я обвёл верёвку вокруг двери поперёк и завязал, а из свободного конца сделал лямку через грудь, как на санях с дядей, только короче: дверь была ниже настила, и тянуть её надо было ближе к себе.

Петлю с бедра Ольги я снял: верёвка понадобилась вся, а то, ради чего я её накладывал, не случилось.

Второй тент расстелил на двери. Перенеся Ольгу на дверь, я уложил её на правый бок, здоровой ногой вниз: больную надо было держать сверху, чтобы она не упиралась в пластик. Под колено подложил свою бейсболку, хоть какую-то прокладку между коленом и пластиком, а края тента завернул на Ольгу с двух сторон, чтобы не дуло.

— Дима, — сказал я, — садись маме в ноги. Факел держи так же, назад, на него. Он пойдёт за нами, и пусть идёт, лишь бы видел огонь.

— А если факел кончится? — он покосился на огонь, потом на меня.

— Тогда пойдём без факела, — отрезал я. — Садись.

Он сел. Надев лямку и упёршись ногами в песок, я потянул.

Дверь пошла.

По мокрому песку у самой воды она шла, как санки по мартовскому насту: с шорохом, рывками, но шла, и каждый рывок отдавался в плечо. Я взял ближе к воде, туда, где волна только что откатилась и песок блестел: там скользило лучше всего.

— Считай шаги, — сказал я Диме. — Мои. До ста. На ста я остановлюсь, и ты скажешь, что он делает.

— Один, — сказал Дима. — Два.

Он считал вслух, ровно, и я шёл под его счёт. Дышать на счёт было легче.

— Сто, — объявил Дима.

Остановившись и сняв лямку, я сел на песок и отдышался. Ольга под тентом лежала с открытыми глазами и смотрела в небо.

— Лежит, — сказал Дима. — Нет. Идёт.

Я обернулся. Два глаза были там же, где и всё время: на краю света. Пока мы стояли, он лежал, а когда мы встали, поднялся и пошёл за нами на том же расстоянии.

— Пусть идёт, — я вытер лоб. — Он в своём праве, это его берег.

— Он нас съест? — спросил Дима. Спросил без дрожи, деловито.

— Нет, — я надел лямку. — Мы невкусные. Мы солёные и жилистые, он уже понюхал и понял.

Ольга под тентом тихо фыркнула. Первый её звук за всю ночь по своей воле, и я его отметил.

Я надел лямку и отшагал свои сто под счёт Димы. Сел опять, и плечо уже ныло.

Факел на пятой сотне догорел до руки Димы. Он сказал мне об этом сам, вовремя, когда огонь подобрался к его пальцам на ширину спички:

— Жжётся, — сообщил он.

— Бросай, — велел я. — В воду не бросай, в песок.

Он воткнул остаток в песок, и рыжий огонёк пошипел и погас. Стало темно. Диму в двух шагах от меня я едва видел. Луна почти скрылась за тучами. Небо оставалось светлее воды, справа слабо белела полоса прибоя, а всё остальное было чёрное. Ночного зрения у этого парня сегодня не было.

Я снял лямку, достал головню и подул на неё. Конец налился красным, и при этом свете я вытащил из вязанки ветку, расщепил ей конец обломком и стянул верёвкой. Лучины занялись от головни с третьего раза. Я отдал факел Диме.

— Держи пониже, — сказал я. — Мне надо видеть, куда ступать.

Личинки так и остались в пакете. До крайнего случая в вязанке было ещё несколько веток.

Раз вода справа, а под ногами песок, то ручей впереди, и я его услышу.

— Дима, он где? — спросил я в темноту.

— Не вижу, — голос у него дрогнул впервые за всю ночь. — Темно.

— Ничего, — я остановился. — Слушай. Он идёт по песку, и его может быть слышно.

Мы послушали. Сзади, за шорохом двери и моим дыханием, шло ещё что-то: оно мягко ступало в чужом ритме, ближе, чем раньше. Он подошёл, как только огонь погас, и это был ответ на один из моих вопросов: огня он не любит. Выборка была маленькая, но ответ мне годился.

— Он ближе, — сказал Дима.

— Знаю, — я натянул лямку. — Он смотрит, что мы будем делать. Мы будем идти. Считай.

Лямка, и сто шагов в темноте под счёт. Ноги сами находили плотный песок у воды: сухой был выше, в нём ступни вязли по щиколотку, и это я чувствовал, не успевая подумать. Дорогу я искал ногами.

— Сто, — сказал Дима и, не переводя дыхания: — Он близко.

— Угу, — я не оборачивался.

Я не сел. Дыхания не хватало, но садиться с этим зверем сзади мне не хотелось. Пошли сразу.

Ольга под тентом сказала первую фразу за всю дорогу:

— Если что, вы бросьте, — она говорила тихо, в тент. — Меня. Диму берите.

— Если что, я вас обоих брошу и убегу, — ответил я. — Шучу. Никого я не брошу, лежите тихо и не мешайте Диме считать.

Дима считал.

Сотен через пять под ногами вместо песка захрустела галька, и я остановился сам, без счёта. Слева, от леса, ровно и негромко, шумела вода, и звук был другой, чем у моря: по камням, вниз. Ручей.

Пришли.

— Дима, он где? — я снял лямку.

Пауза. Шорох сзади прекратился, и я услышал это сам, до ответа Димы.

— Не слышно, — прошептал Дима. — Он остановился. Там, на песке.

Он встал там, где песок переходил в гальку. Знал ли он, что здесь ручей, или просто устал идти за невкусными, я не знал и выяснять сегодня не собирался. Остановился, и ладно.

От ручья до лагеря было сто шагов вверх по промоине, и эти сто шагов я прошёл в темноте по памяти, волоча дверь по камням, которые знал на ощупь после двух дней хождения за водой. Дверь по гальке шла хуже, чем по песку, и на двух больших камнях я её переносил, подняв за край и крякнув.

Лагерь я узнал по запаху, ещё не видя его: дым и тёплая зола. От ямы в середине площадки шло тепло, его чувствуешь голенью с двух шагов.

— Стоп, — я опустил дверь на гальку. — Сидим. Дима, маму держи, я к огню.

Яму я нашёл руками. Сырое полено сверху обуглилось снизу и держалось одной коркой, а два сухих под ним ушли в угли наполовину: жар внутри остался. Я снял полено обломком и сгрёб золу в сторону; живые угли под ней светились тёмно-красным.

Ветки из сырого кольца я нащупал там, где оставил. Они за эти часы у углей подсохли с одной стороны, и одну я расщепил обломком вдоль на щепу. Первую щепку положил на угли и дунул. Угли вспыхнули ярче и погасли: жар до нее не доходил. Вторую, третью, и снова дунул, теперь длинно и снизу, чтобы жар шёл под щепу. Дым пошёл, а огня не было.

С третьего раза взялось: щепка затрещала и занялась с подсохшего конца. Я подложил ещё две и остатки сухих, которые уже тлели, а когда они схватились, вернул сверху сырое полено. Огонь встал, и осветил площадку.

Скат провис на рейках, как я его оставил. Под ним лежал дядя, на боку, с полосой на затылке, и грудь у него поднималась ровно. Я приложил пальцы к шее: пульс был редкий, как и раньше. Живой. Чебу из-под ската сказал «чбу», сонно, и замолчал.

Моргуны над головой были ещё камнями. Когда огонь поднялся, они разом, с писком ожили, и уставились вниз на дверь с двумя новыми людьми. Моргали они чаще обычного.

— Было трое нас, — сообщил я им. — Теперь пятеро. Привыкайте.

Дверь с Ольгой я затащил под скат рядом с настилом дяди, ногами к огню. Верёвку я снял с двери и, перекинув через оба ствола, как она и шла вечером, подтянул верх ската, и крыша встала. Второй тент я снял с Ольги, когда жар от костра дошёл до неё, и поставил заслоном на прежние рейки: ночь ещё не кончилась, а ветер с моря никуда не делся.

Ведёрко с водой с настила переставил на угли. Пока закипало, осмотрел ногу ещё раз при огне: колено распухло сильнее, а стопа была тёплая, и пальцы шевелились по первой просьбе. Хорошо.

Когда вода вскипела и остыла до тёплой, я влил дяде двенадцать глотков, те, что пропустил за ночь, и ещё двенадцать сверху, когда он их взял: кадык ходил, вода не выливалась. Часа три я его недопаивал, и за одну ночь такой долг не вернуть.

Остаток слил в бутылку с кривой крышкой и дал Ольге. Она пила медленно, держа бутылку двумя руками, и после каждого глотка смотрела на Диму.

Дима, пока она пила, сел на свободную подушку у изголовья дяди рядом с Чебу и, прислонившись к стенке ската, сидя с открытым ртом уснул. Чебу под полотенцем шевельнулся и подвинулся ближе к нему.

Итог я подвёл тут же, у костра, пока подкладывал дрова.

Было у меня двое лежачих и один ходячий, то есть я. Стало трое лежачих и один сидячий при том же ходячем, и ходячий вторую ночь толком не спал. Еды в контейнере лежало на одного человека на день, дров до утра хватало впритык, а воды в ручье было сколько угодно, и больше ничего в таком количестве у меня не водилось.

Пять ртов на один контейнер личинок, а до утра ещё полночи: с утра дрова, а следом гнилуха и гусеницы.

Плечо ныло. Руки я рассмотрел при огне: неглубокие порезы на всех пальцах и стёртая галькой кожа на ладонях. Промыть кипячёной, и заживёт: промою, когда закипит следующее ведёрко.

Ольга под скатом перестала стучать зубами. Тепло от костра дошло до неё, и она лежала с бутылкой в руках и глядела на огонь и на спящего Диму, а потом на настил рядом с собой, где лежал дядя.

Глядела она долго. Я видел это боковым зрением и не вмешивался.

Потом она приподнялась на локте и вгляделась при свете костра в лицо дяди с полуседой бородой и в полосу у него на затылке. Не отводя от него глаз, она мне сказала:

— А я его знаю.