Глава 13

Я никуда не собирался бежать, пока не услышу, куда.

— Стой, — я взял его за плечо, и оно было под майкой мокрое насквозь. — Сядь. Отдышись. Потом скажешь.

Он мотнул головой так, что очки съехали на нос, и поправил их пальцем, не глядя.

— Там человек, — выговорил он между вдохами. — Лежит. Не встаёт. Это вопрос жизни и смерти, понимаете? Сейчас. Бежать надо сейчас.

Слова он произносил целиком, с окончаниями, хотя воздуха на окончания у него не было. Я это отметил и отложил.

— Где лежит? — плечо я не отпускал.

— В лесу, на поляне. Там, — он махнул рукой назад, в кусты, из которых вылетел. — Минут сорок. Я бежал.

Он бежал через лес, в котором я и днём не ходил бы без копья, и дыхания у него хватило ещё на то, чтобы объяснять мне про жизнь и смерть. Либо он крепкий, либо до того перепуган, что усталости пока не чувствует, и по глазам, вероятнее, второе.

— Как зовут? — я отпустил его.

— Евгений, — он сглотнул. — Женя.

— Андрей, — я поднял ведёрко. — Пойдёшь со мной до костра. Тут недалеко. Там возьму, что нужно, и идём. Без подготовки не пойду, и ты второй раз без воды не дойдёшь.

Он открыл рот, чтобы возразить, но посмотрел на копьё и головню и ничего не сказал.

Волк стоял, где стоял, с опущенной головой, и смотрел мимо нас, туда же, куда до этого: на опушку и кусты, которые ещё качались. Что он там видел, я не знал. Я взял ведёрко и пошёл вверх по промоине, а Женя двинулся за мной, то и дело оглядываясь на волка.

— Это кто? — прошептал он.

— Местный, — отмахнулся я. — Не трогает. Иди.

В лагере я собрался за несколько минут, и почти все они ушли на огонь.

Поставив ведёрко к яме, я вытащил из контейнера пакет с сырыми личинками и сунул его за пояс рядом с обломком. Я набрал в пустую бутылку сырой воды из ведёрка, тут же, с дороги, и завинтил: кипятить было некогда, а ручьевую воду я пил с первого дня, и живот от неё не болел.

Головню, которая дотлела у ручья почти до руки, я бросил в яму и вытащил оттуда головню потолще и посырее, с огнём на конце: такая тлеет до утра, но светит не больше сигареты. Светить нам нужно было часа четыре, туда, на месте и обратно, а факел из сухой ветки горит минут пятнадцать. Из кольца у костра я выбрал ветки, просохшие насквозь, и набралось их двенадцать. Двенадцать факелов давали три часа, на остальное оставалась головня. Ольге в кольце я оставил сырые: к ночи досохнут.

Все двенадцать я сделал тут же, у ямы, как в ночь с Димой: расщепил конец, вставил лучины и перехватил под расщепом куском верёвки. Верёвку я резал обломком экономно, на самые короткие куски, только чтобы обхватить расщеп: на ней держалась крыша ската. Факелы я связал пучком и повесил за спину, а копьё всё это время держал в руке.

Ольга смотрела на Женю, а Дима на его очки.

— Я ухожу, — объявил я ей. — Там человек лежит, в лесу, идти минут сорок. Свисток у вас. Костёр не ниже колена. Воду дяде по солнцу, себе и Диме тоже. Не ходить.

— Когда вернётесь? — спросила она.

— Через несколько часов. К утру точно, — я затянул пояс с пакетом.

— А если не к утру?

— Тогда всё то же самое, — я не стал делать вид, что такого не бывает. — Костёр, вода, никуда одни. Утром Дима подложит, вы поите. Больше ничего не надо. Я вернусь.

Она кивнула так же, как днём, когда не слышала того, что было про неё, и я решил, что сейчас не время переучивать.

— Дима, — я присел перед ним. — Твоё дело сегодня: спать.

— Я буду считать, — предупредил он.

— Считай лёжа, — разрешил я.

Дима кивнул, и я поднялся и ещё раз оглядел площадку: всё было как четверть часа назад, только меня тут теперь не будет.

— Пошли, — я зажёг от головни первый факел и отдал Жене оба огня. — Факел в правую, головню в левую. Факел держишь выше головы или ниже, как я скажу. Головню не роняешь, что бы ни было: это наш огонь на всю ночь. Идёшь за мной вплотную. Что увидишь, говоришь. Молча не бежишь никуда.

Он взял оба, как берут горячее, и понёс их от себя на вытянутых руках.

На первых камнях промоины я вытащил из-за пояса пакет, развязал его на ходу и съел одну личинку. Остальные пять оставил в пакете и начал считать про себя: до трёхсот, по секунде на счёт. Женя смотрел на это, открыв рот, и ничего не спросил, и правильно: объяснять было долго.

Факел я решил менять на каждой третьей личинке. Три раза по триста — это пятнадцать минут, как раз столько он и горит.

Расчёт у меня был такой. Сырые давали резкость часа через два, и так было уже два раза, а ночью после крошки зрение тоже пришло не сразу, а когда луна уже поднялась. Значит, всё, что я съем сейчас, включится часа через два.

Дорога туда занимала минут сорок, потом осмотр, и если человек не встаёт, его придётся нести. Два часа выпадали как раз на обратную дорогу.

Туда я дойду и с факелом, за Женей, а обратно мы пойдём с лежачим на руках, медленно и в самой темноте. Глаза мне были нужнее на обратной дороге.

И есть надо было именно по одной с интервалом. Ночью крошка дала пять минут. Днём шесть держали полчаса, только вблизи и без света. Даст ли полная порция ночью полчаса или те же пять минут, я не знал: шесть сырых ночью я ещё не ел ни разу.

Если каждая личинка держит свои пять минут, то шесть разом отработают их все вместе, и я получу те же пять. Если есть их по одной через пять минут, они включатся по очереди, одна за другой, и выйдет полчаса.

А если всё решает порция, я ничего не теряю: шесть останутся шестью, только растянутыми. Полчаса света на обратной дороге стоили того, чтобы всю дорогу туда считать до трёхсот.

Заодно проверялось и второе. Утром я уже съел шесть сырых, и эта порция была второй за день. В тот день у ручья вторая порция не дала ничего, но та была варёная, и я так и не узнал, что её подвело, кипяток или счёт.

Волк снова лежал на прежнем месте, у перехода песка в гальку, и смотрел нам вслед, не поднимая головы. Когда мы повернули от ручья к опушке, он не встал и остался у воды. Я отметил это и вошёл в лес первым.

Через минуту я перестал понимать, как пробежал тут Женя.

Подлесок рос плотно. Толстые корни лежали поверх земли, как канаты на причале, и через каждый приходилось перешагивать с остановкой. Сухие листья с лопухов устилали слоем землю, в котором нога уходила по щиколотку и не всегда находила твёрдое. Под деревьями было сумрачно, хотя солнце ещё не село.

— Как ты тут бежал? — спросил я, не оборачиваясь.

— Было светло, — отозвался он сзади.

Такой ответ меня устраивал. Днём по этому лесу, может, и можно пробежаться, если не думать о том, что под листьями. Ночью по нему идут с копьём впереди и пробуют каждый корень ногой. Я так и шёл.

На трёхсотом счёте я достал из пакета вторую и съел, не сбавляя шага. Счёт начал заново.

— Рассказывай, — велел я. — С самого начала и по порядку. Кто ты, кто там лежит, что с ним. Торопиться не надо, идти нам долго.

— Там Леонид, — начал он. — Он лежит, и Инна с ним одна, а уже темно, и я.

— Стоп, — я перешагнул корень. — Это ты с конца начал. Давай с начала: кто ты.

Он выдохнул и начал заново, и на этот раз выговаривал каждое слово до конца.

— Евгений Ким. Моя жена, Инна. Мы были на лайнере, в круизе, и вечером в окне что-то вспыхнуло, потом был удар, а дальше я помню только воду. Точнее, и воды не помню: я знаю, что она была, потому что очнулся мокрым. Очнулись мы на берегу позавчера утром, оба.

— Кто ещё был на берегу?

— Леонид, — Женя перешагнул корень вслед за мной. — Он сидел рядом с нами и сказал, что вытащил нас обоих.

— На чём вытащил?

— Не знаю, — Женя помолчал. — Я не спросил. Мне тогда не до того было.

Я бы спросил. Вытащить двоих из ночного моря и сесть рядом мокрым можно, только если сам плыл на чём-то, и мне было интересно, на чём. Я отложил это к остальному.

— Дальше, — я показал копьём на корень впереди, чтобы он его увидел.

— Вчера мы весь день лежали и пили из лужи в камнях, её нашёл Леонид. Днём мы увидели дым, отсюда, с вашего берега, и Инна сказала, что дым — это люди. Мы решили идти к вам сегодня, все трое. А сегодня утром Леонид сказал, что пойдёт сам на разведку. Он взял круглый камень, примерно с кулак, и ушёл в лес. Мы его отговаривали, то есть Инна отговаривала, а я больше молчал. Он ответил, что без еды мы все трое свалимся по дороге, и ушёл.

Пока он говорил, счёт дошёл до трёхсот, и я съел третью.

— Дальше, — повторил я.

— К обеду он не вернулся. К вечеру тоже. Мы уже подумали, что что-то случилось.

Он не договорил, и я не стал договаривать за него.

— К вечеру мы пошли его искать, — продолжил он сам. — Пошли от берега в лес и минут через двадцать нашли его на поляне, в траве. Он лежал и не отвечал, хотя мы звали его и трясли. Поднять его вдвоём мы не смогли, потому что он очень большой. Инна осталась с ним, а я побежал на дым. Пока я бежал, в лесу начало темнеть, и мне казалось, что кто-то бежит следом. Я не оборачивался.

Последнее он сказал ровно, как и остальное, но факел у меня за спиной дрогнул, и свет на корнях прыгнул.

О том, кто бежал за ним следом, я подумал до следующего корня, не дольше. Волк весь день пролежал у ручья: вечером он лежал там же, где ночью, и за Женей по лесу не бегал. Гепа тоже отпадал: тот бы его догнал. Значит, что-то другое. Либо ничего, потому что, когда бежишь один по тёмному лесу, сзади всегда слышно, это я знал по себе, либо то, что живёт в этом лесу и отвечает на крик.

Жене я ничего из этого не сказал. Ему сейчас нужно было нести огонь и не ронять. Про то, что здесь водится, он услышит потом, у костра.

Тут я понял, что счёт потерял. Факел у Жени за спиной садился: лучины сгорели почти до верёвки, а по моему счёту ему оставалось гореть ещё минуты три. Где-то на мысли о том, кто бежал за Женей следом, я перестал считать. Четвёртую я съел сразу, наугад: пять минут уже прошли, а на сколько я их перебрал, я не знал. Счёт начал заново, теперь от неё.

Я вытащил из вязанки второй факел, Женя зажёг его от первого, а первый я воткнул горящим концом в мокрую землю под листьями и затоптал.

— Что в рюкзаке? — спросил я. — Полезного.

— Ничего, — он пожал плечами, и я услышал это по шороху лямок. — Документы. Одежда. Он на мне был, когда всё началось. Документы.

Слово «ничего» про целый рюкзак с одеждой я положил в отдельный список.

Пятую я съел у толстого корня, о который споткнулся Женя, и в этот раз довёл счёт как положено.

Дальше шли молча, и я складывал в голове то, что у меня было по карте.

Берег у ручья я знал. Справа по берегу, если стоять спиной к морю, лежал мой старый лагерь с шезлонгом и кучей у ствола. Слева, в сорока минутах, были камни, где лежала Ольга. Лес начинался сразу за берегом и уходил вглубь, и сейчас мы шли в эту глубь, строго от моря, насколько я мог держать прямую между стволами.

А по словам Жени, Леонид лежал на поляне в сорока минутах такого хода, а от поляны до их берега, с лужей в камнях, было ещё минут двадцать.

Море с одной стороны и море с другой, а между ними час леса, может, чуть больше. Земля здесь была узкая, то ли коса, то ли мыс. Куда она тянется и где кончается, из леса было не видно, и гадать я не стал. Надо бы обойти по берегу, когда будет время и когда в лагере будет кому сидеть. Записал в список и закрыл: сейчас у меня было дело ближе.

Шестую я съел на следующих трёхстах и завязал пакет. Больше считать было нечего: всё, что я мог сделать для обратной дороги, теперь лежало у меня в животе. Третий факел Женя зажёг уже без моей команды, когда второй сел до верёвки.

Стемнело за минуту, как тут темнеет всегда, и серого света между стволами не осталось.

Ночью в лесу опаснее, чем днём, и я шёл впереди с копьём, пробуя каждый корень ногой до того, как на него встать. Факел за спиной освещал несколько стволов вокруг. Дальше была темнота, и в ней ничего не двигалось, пока я смотрел.

Выдохся я через полчаса, раньше, чем рассчитывал, и отдыхал на остановках: поднимал руку, Женя замирал, и мы вместе слушали лес. Слышно было только, как трещит у нас под ногами и капает где-то слева.

За эти остановки я успевал отдышаться, и мы шли дальше. Женя считал, что мы слушаем, а я считал, что мы оба правы.

Ещё минут через пятнадцать я перестал понимать, где прямо.

Стволы и корни были одинаковые со всех сторон, и свет факела скользил по ним, не давая мне зацепиться взглядом ни за один. Я остановился.

— Место узнаёшь?

Женя посмотрел вокруг.

— Нет, — ответил он честно. — Я засветло бежал. Под ноги смотрел.

— Тогда стоим, — решил я. — Факел опусти пониже. И замри.

— Зачем? — он оглянулся в темноту. — Она же там.

— Там, а где именно, мы не знаем. Кругами по такому лесу можно ходить до утра. Стой и слушай.

Кричать я не собирался. На крик здесь из леса отвечали, и второй раз ближе, чем в первый: проверять еще раз я не собирался.

Мы стояли. Первое время я слышал только нас: Женя дышал ртом, факел потрескивал у него в руке, слева капало. Я перестал это слушать и стал слушать то, что дальше.

Голос был справа и впереди, тихий и ровный, без пауз. Слов я не разбирал. Так могла говорить только Инна: сидеть над ним и говорить, раз он сам не отвечает.

— Слышишь? — шепнул я.

Женя повернул голову и долго не дышал.

— Это она, — выдохнул он. — Это Инна.

— Не кричи, — я придержал его за руку. — Идём на голос. Я впереди.

Мы пошли вправо, туда, откуда шёл голос. Через каждые двадцать шагов я останавливался, и мы снова слушали: когда я сбивался, голос уходил вбок, и я выправлял направление. Мы, выходит, сбились влево, и не так уж сильно.

Минут через десять стволы впереди расступились, и между ними посветлело: над поляной было открытое небо. Голос стал разборчивым. Женщина без перерыва повторяла одну и ту же фразу, ровно и без выражения.

— Инна! — не выдержал Женя.

Голос замолчал.

Мы вышли на поляну. Она не встала и не выпустила его голову. Посмотрела на Женю, потом на меня с копьём и вязанкой за спиной и заговорила первой со мной:

— Я уже думала, вы никогда не придёте… — прошептала она.

Инна просидела с его головой на коленях часа два.

— Мы здесь, — я скинул вязанку рядом с Женей и опустился на колени возле них. — Женя, факел сюда, над ним. Держи ровно. Сядет до верёвки — бери новый из вязанки и зажигай от старого.

Леонид лежал на спине, вытянувшись во всю длину, и длина была такая, что я на коленях рядом с ним выглядел, как маленький Дима рядом со мной. Он лежал босой, в шортах и в рубашке, разорванной на груди, раскинув руки, и плечи у него были шириной в дверной проём.

Первое, что я увидел, не трогая его, было дыхание: рубашка на груди ходила часто и мелко.

Пульс на шее под челюстью я нашёл сразу и, посчитав удары за десять секунд, умножил: частил он сильно за сто.

— Сто тридцать, — произнесла Инна сверху. — Я считала. Полчаса назад было сто сорок.

Я поднял на неё глаза. Она не отвела.

Считала она правильно, по тому же месту на шее, и цифру назвала сразу, не задумавшись. Кто она, я спрашивать не стал, отложив это на потом.

Кожа у него была холодная и мокрая: я проверил и на лбу, и под рубашкой на груди, и это ночью, в тепле, у здорового мужика. Я повернул ему голову и ощупал её всю, от затылка до темени.

Шишки и крови не нашёл, и ничего мягкого под пальцами нигде не было. Приподнял веки по очереди. Зрачки были одинаковые и реагировали на свет факела. Головой он не ударялся: не падал на голову и не получал по голове, так что причина была не в этом.

Если не голова, то что? Ответ был у него на лице. На подбородке засохло оранжевое пятно, и в углу рта было такое же. Я разжал ему зубы: между ними застряли волокна мякоти того же цвета.

— Он что-то ел, — сказал я Инне, не отрываясь от осмотра. — Перед тем как упасть. Вы видели, что?

— Нет, — она покачала головой. — Мы его нашли уже так.

Я огляделся. Рядом с его правой рукой, в траве, лежало то, что я искал. Это был круглый плод с яблоко, в гладкой кожуре тёмного лилового цвета, и Леонид откусил от него один раз, широко, в полкруга.

Под укусом открывалась яркая оранжевая мякоть, того же цвета, что пятно у него на подбородке, и я сразу связал одно с другим. От плода пахло сладко, даже оттуда, где я сидел.

В руки я его не стал брать.

Дерева, с которого мог упасть плод, над нами не было. Куста с такими плодами рядом тоже. Леонид принёс его откуда-то и, донеся до поляны, надкусил здесь один раз. Мякоти во рту у него было немного.

Обломком я отрезал кусок от ближнего листа лопуха, который рос у кустов, и, не прикасаясь к плоду, завернул его в этот лист. Свёрток я положил в угол пакета, подальше от личинок. Утром посмотрю при свете. Сейчас, в темноте, я на нём ничего нового не увижу.

— Он съел то, что нашёл, — я показал Инне глазами на пакет. — Этот плод. Откусить он успел один раз. Теперь слушайте, что можно и что нельзя. Промывать нельзя: он сам не глотает, захлебнётся. Поить нельзя, по той же причине, пока сам не глотнёт. Можно его греть и смотреть за ним всю ночь, каждые несколько минут. Здесь это нельзя: тут ни огня, ни воды. У меня костёр недалеко. Несём туда.

— Почти час пути, — напомнил Женя. — Я бежал сорок минут.

— Значит, пойдём часа полтора, — я повернул Леонида на бок. — Не страшно.

Не страшно, только вот с моей нынешней комплекцией это тот ещё марафон. Ничего. Зато похудею.

Ворочать его было всё равно что ворочать мокрый мешок с цементом. Инна помогла, не выпуская головы, и уложила её на согнутую руку, так, чтобы лицо было повёрнуто вниз. Если его начнёт рвать, он не захлебнётся. Она сделала это до того, как я сказал. Я снова посмотрел на неё и промолчал.

— Рюкзак, — я кивнул Жене. — Есть что-нибудь тёплое?

Инна сама дотянулась до рюкзака, на ощупь расстегнула его и вытащила синюю ветровку с капюшоном. Ею она накрыла Леонида от плеч до пояса. Ветровки хватило примерно на половину того, что следовало прикрыть.

Теперь на чём нести.

Я встал и посмотрел на поляну при факеле. Факел выхватил из темноты кусты у края поляны и два ствола рядом с ними, а у кустов лопухи. На лопухи я смотрел дольше, чем на остальное.

Их росло три, те же, что у моего старого берега. Такими листьями шириной в дверь я уже накрывал дядю, а стебель толщиной в руку один раз ломал всем весом, и он поддался.

Я взял ближний лист за край и дёрнул, но лист не порвался. Тогда я дёрнул сильнее, обеими руками, упираясь, а он натянулся и остался целым. Я отпустил его и посмотрел на руки. Хорошо.

— Женя, сюда. Этот и этот, — я показал на два лопуха, стоявших рядом. — Ломаем у земли. Берись за стебель двумя руками, вот так, пониже листа. Вдоль стебля колючка, с иглу, не хватайся сверху. Я уже один раз хватался.

Он взялся, как я показал. Мы навалились вдвоём на первый, и стебель хрустнул у самой земли и лёг. Второй пошёл так же. Я протащил оба к Леониду и положил рядом с ним один на другой, листьями вверх, а стеблями в одну сторону, к лесу. Два листа легли с запасом: на них можно было уложить таких двоих.

— Это что? — не понял Женя.

— Это на чём мы его повезём, — я взялся за стебель и показал. — Сюда он ложится. Стебли нам в руки. Листья по земле скользят: тут всюду сухая подстилка, мы по ней сюда шли. Втроём поднять его мы не можем, а тянуть сможем вдвоём.

Женя посмотрел на лопухи, потом на рюкзак, из которого минуту назад вытащили одну ветровку, и ничего не сказал. Я тоже промолчал, но слово «ничего» вспомнил: полезного в рюкзаке и правда не нашлось, зато полезное росло у кустов.

Лист, который не рвётся руками и годится на двоих, я записал отдельно, в самый конец списка, туда, где у меня стояла крыша от дождя. Проверю его при свете, а сегодня он пойдёт на сани.

Переложили мы его втроём с третьего раза. Первые два он съезжал с листа обратно в траву, потому что брали мы его неровно, а он был тяжелее нас двоих вместе. На третий раз я взял его под плечи, а Женя под колени, пока Инна держала голову, и мы перенесли его на листья за один счёт. Инна сразу повернула его на бок и подложила ветровку.

— Проба, — я взялся за свой стебель. — Женя, за второй. Десять шагов.

Мы потянули. Листья пошли по подстилке с шелестом, тяжело, но пошли. Леонид лежал и не съезжал, а стебли в руках не трещали. В конце пробы я остановился и, приподняв край, посмотрел на листья снизу: они остались целыми, и под Леонидом ничего не порвалось.

За дорогу сюда и на поляне Женя сжёг семь факелов, и в вязанке у меня осталось пять. Обратно выходило часа полтора, а пять факелов давали час с четвертью. Остаток покрывали полчаса зрения, если всё пойдёт, как я считал, и головня.

— Пойдёт, — я выпрямился. — Инна, берёте факел и головню и идёте впереди, недалеко. Светите на корни, не на нас. Факел сядет до верёвки, говорите: меняем на передышке. Что-то увидели, тоже говорите.

— Хорошо, — она взяла факел и головню и встала впереди, не спросив, что именно надо увидеть.

Потянули, и поляна за спиной скоро пропала из виду.

Зрение пришло на первой передышке.

Я выпрямился над стеблем и увидел лес. Он был виден сразу весь, до дальних стволов, с корой и листьями, и каждый корень под ногами. И тут же по глазам ударил факел у Инны: огонь, при котором до этого я различал корни на два шага вперёд, теперь резал глаза, как сварка.

— Инна, гасите факел, — велел я, зажмурившись. — В землю его, совсем. Головню держите за спиной. Полчаса я вижу за всех, а факелы нам ещё понадобятся.

Она воткнула факел в подстилку горящим концом, придавила ногой и убрала головню за спину. Смотреть снова стало можно.

— Вы видите? — Женя стоял у своего стебля и смотрел на меня.

— Вижу, — ответил я. — Полчаса, если всё пойдёт, как я считал. Потом объясню. Тянем.

Впереди в подстилке тянулся наш след: листья были сбиты ногами до земли, ветки надломлены, мох с корней содран. Там, где мы сбились и встали слушать, след делал петлю, и петлю я срезал.

Потом я огляделся. Мне нужно было знать, кто бежал за Женей. Я осмотрел стволы по кругу, сколько хватало взгляда, нижние ветки и кусты между ними. Ничего крупнее мелочи на коре там не было. Было ли оно здесь раньше и куда делось, глазами было не понять.

Корни я теперь видел заранее и называл Жене каждый вслух, за шаг до него, и мы перетаскивали Леонида через них, не цепляясь. Инну я поставил рядом с Леонидом.

— Держитесь рукой за край листа, — сказал я ей. — В темноте так проще.

Минут через пятнадцать свет погас. Я встал, и мне опять показалось, что ослеп: лес пропал, вокруг была полная темнота, и только за спиной у Инны краснел конец головни. Я досчитал до десяти, и лес вернулся целиком.

Это была четвёртая личинка, съеденная наугад, когда я потерял счёт. Я съел её секунд на десять позже, чем надо, и провал вышел ровно на эти десять секунд.

Три последние сработали ровно, одна за другой, и через полчаса от начала зрение погасло совсем.

Я раздул головню, и Инна не сразу, но зажгла от неё погашенный факел. Дальше пошли при нём.

Шли мы долго, а сколько, я сказать не мог: за временем я перестал следить и отмечал только передышки. Леонид был тяжёлый. Листья шуршали по подстилке и на каждом корне цеплялись, так что приходилось приподнимать стебли и перетаскивать его через корень на руках. Мы с Женей менялись стеблями и сторонами, когда у кого-то из нас сводило руку, и за всю дорогу мы поменялись раз шесть. Передышек было шесть, и на каждой я называл вслух её номер, чтобы думать о чём-то, кроме своего дыхания. Хватало этого минуты на две, а потом я просто дышал ртом, как получалось. Инна шла впереди с факелом и ни разу не оступилась. На передышке, если факел садился до верёвки, она зажигала от него новый. Последний догорел на шестой передышке. Дальше она раздувала головню и показывала нам корни её красным концом. Волка я так и не увидел и на пятой передышке подумал, что он остался у воды.

Седьмая передышка не понадобилась: впереди между стволами стоял свет, и это был мой костёр.

Костёр было видно из промоины. Значит, и нас от костра было видно.

Я увидел, как у огня встала маленькая фигура и наклонилась к большой, сидящей. Дима первым заметил тени и дёрнул мать за руку. Ольга подняла голову, а в следующую секунду я услышал свисток.

Свистнула она один раз и так резко, что у меня зазвенело в ушах на другом конце промоины. Это был её первый свисток за эти дни, и по делу. И правильно сделала.

— Это я! — крикнул я из промоины. — Андрей! Свои, не свистите!

Над скатом сухо хлопнуло четыре раза подряд: Моргуны окаменели от свистка. Из-под ската раздалось короткое недовольное «чбу».

Больше свиста не было. Ольга сидела на двери, держа свисток у рта, и смотрела на промоину, и когда мы вышли на свет втроём, с лопухами и с тем, что на них лежало, она опустила руку.

— Вы живой, — выговорила она и больше ничего.

Я протащил лопухи до ямы и отпустил стебель. Руки у меня дрожали, и я спрятал их за спину.

— Отчёт, — потребовал я у Димы, который стоял у ямы и смотрел на Леонида. — Ты спал?

— Нет, — доложил он. — Я считал.

— Сколько?

— До пятисот, тридцать раз, — сказал он ровно. — Потом сбился. Начал заново. Сейчас на двести.

— Хорошо считал, — я положил ему руку на макушку, и он не отодвинулся. — Теперь можешь не считать. Я вернулся.

Ольга не спала всю ночь: это было видно по тому, как горел костёр. Дрова лежали кольцом, как я оставил, половину она уже перевернула, а огонь стоял ровно, выше колена, как я велел. Дядя лежал на настиле, и полоса у него на затылке была на месте.

Леонида мы втащили под скат, не снимая с листьев: Женя тянул за стебли, я за ветровку, и уложили его на бок лицом к огню, рядом с настилом дяди. Места под скатом стало впритык: между настилом и дверью с Ольгой лежал Леонид на своих лопухах, и ходить между ними теперь надо было боком. Листья я оставил под ним. Снизу они протёрлись о корни до бахромы по краям, но держали. Это я тоже записал про лопух на завтра.

Инна, пока мы тащили, подошла к Ольге. Знакомиться она не стала. Посмотрела на ногу, которую Ольга, пока нас не было, обмотала сама, и на свисток в кулаке, а увидев рядом Диму, спросила:

— Где у вас вода?

Ольга посмотрела на меня. Я кивнул.

— Ведёрко, — Ольга показала. — Кипячёная в бутылке. Ему, — она кивнула на дядю, — двенадцать глотков в час. Днём по солнцу, ночью на глаз. Нам по пять.

— Из чего поите?

— Рукавом, — Ольга подняла его с колен. — Вот.

— Покажите.

Ольга показала. Инна смотрела, как она мочит рукав и отжимает дяде в угол рта, потом взяла рукав сама и, намочив, повторила всё в точности: в тот же угол, тем же движением. Ольга смотрела на её руки.

— Так? — спросила Инна.

— Так, — Ольга кивнула и впервые за эту ночь выпустила свисток из кулака: положила на колени, а руку убрала.

— Про костёр тоже расскажите, — Инна уже смотрела на дрова. — Что куда класть.

Я стоял и слушал, как Ольга моими словами объясняет, что сырые ветки кладут кольцом и почему огню нельзя садиться ниже колена. Инна кивала и переворачивала ветки. За две минуты вода и костёр перешли к ней, а Ольга, кажется, первый раз за сутки сидела с пустыми руками.

Жене достались дрова.

— Где брать? — спросил он у меня.

Ответил Дима.

— Вот тут, — он показал Жене кольцо от ямы до мёртвых деревьев. — Только тут, дальше нельзя. Сырые бери, других нет. Класть к костру, к этим. И ходить там, где тень, — он подумал. — Хотя сейчас ночь. Тогда просто тут.

Женя посмотрел на него сверху вниз, потом на меня. Я подтвердил кивком: всё верно, слушай его. Женя пошёл за ветками туда, куда показал Дима, а Дима увязался следом объяснять, какие ветки годятся.

Теперь еда.

На крышке контейнера лежали последние три варёные личинки. Кимы не ели два дня: это я понял ещё в лесу, по тому, как Женя дышал, и как Инна садилась, держась за землю. На двоих это было почти ничего, зато я ел таких три дня, и от них не рвало.

Я протянул крышку Инне.

— Ешьте, — предложил я. — Это личинки, варёные. Еда.

Она посмотрела на крышку и протянула руку. Дима, который как раз вернулся с веткой, успел раньше.

— Ничего в рот, пока дядя Андрей не съел, — сообщил он ей. — И восемь часов. Это правило.

Инна остановила руку и долго и прямо смотрела на меня, потом перевела взгляд на крышку и обратно.

— Эти можно, — успокоил я. — Эти я ел. Три дня ем. Правило про новое, а это уже старое.

— А он? — она показала на Диму глазами.

— Он тоже ел. И зверь ел, — я кивнул на полотенце, из-под которого торчали уши. — Все живы.

Она взяла одну и разжевала, не меняясь в лице, а вторую отдала Жене, когда он подошёл. Третью они разделили пополам, не сговариваясь. Дима смотрел на это с одобрением и кивнул, когда Женя взял свою половину.

Потом настала вторая половина ночи.

Я сидел у Леонида и проверял его по кругу: считал пульс, смотрел, дышит ли он и лежит ли ещё на боку под ветровкой. Через несколько минут круг начинался заново. Ударов было за сто, и кожа оставалась мокрой. Ничего не менялось. В последний раз я насчитал сто восемь.

Инна села напротив меня, по другую сторону от Леонида, и смотрела, как я считаю.

— Спите, — велела она. — Я посижу. Я умею.

— Вижу, что умеете, — согласился я.

— Тогда спите, — повторила она.

Я не стал спорить, потому что возражать было нечем: она считала пульс лучше меня и переворачивала Леонида на бок до того, как я открывал рот. Я лёг рядом, между Леонидом и ямой, головой к нему, чтобы слышать дыхание. Копьё положил под руку.

Спать не стал. Лежал с открытыми глазами и смотрел на огонь, и на то, что вокруг него делалось.

— Он нас вытащил, — проговорила Инна через какое-то время, не мне, в огонь. — Обоих. Я его не помню в воде, я вообще ничего не помню. Женя тоже. Мы очнулись на песке, а он сидел рядом и говорил, что вытащил. Мокрый весь. Без него мы бы не выплыли.

Я слушал.

— Утром он ушёл за едой. Я ему сказала: не ходи. Он сказал, что иначе мы все трое свалимся.

Она не отвела глаз от огня. Я слушал и не спорил: спорить было не о чем, а спрашивать, кто такой Леонид, можно было утром. Если он доживёт до утра, спрошу у него самого.

Она замолчала и больше не говорила. Сидела, положив руку ему на шею, под челюсть, и я видел, как она шевелит губами: считала.

Женя носил ветки. Дима, походив с ним и показав, какие брать, сел у матери и заснул сидя. Ольга уложила его на дверь рядом с собой и сама заснула, впервые за ночь, положив руку ему на спину. Инна поила дядю из рукава, когда, по её счёту, проходил час, и переворачивала ветки в кольце. Женя подкладывал, а Чебу под полотенцем молчал. Моргуны на ветке давно ожили и сидели, как сидели.

Лагерь обходился без меня. Дядю поили и огонь держали двое, которых вчера здесь не было, и ни разу не спросили у меня, как. Дима спал с матерью.

Я лежал и не спал. Левая рука затекла под копьём, и я её не двигал.

Руки были пустые, и я занял голову: разложил по порядку то, что было в лесу.

Крошка в первую ночь дала пять минут. Шесть по одной дали полчаса, окно за окном, и провал вышел ровно там, где я потерял счёт. Выходило, что каждая личинка даёт свои пять минут, сколько их ни съешь.

Что будет, если съесть шесть разом, я так и не узнал. Может, те же полчаса, а может, пять минут на всех. Это проверю, когда будет на чём.

Днём шесть держали полчаса, вблизи и без света, а ночью каждая держит пять. Почему так, я не знал и гадать не стал. Зато теперь я знал точно: личинки на еду тратить нельзя. Последние варёные я отдал Кимам, потому что они два дня не ели, и больше мы их есть не будем. Еду надо искать другую, а личинки беречь для караула и для таких вылазок, как сегодня. Глаза в темноте мне сейчас нужнее копья.

С этими мыслями я провалился в сон, а когда проснулся, уже стало светать: со стороны моря шёл серый свет, и я различил лица.

Инна поила дядю уже без меня, по своему счёту, потому что солнца ещё не было, и он глотал, как и все эти дни. Ольга и Дима спали. Женя сидел у кольца и клевал носом над ветками.

Первым зашевелился Леонид.

Я увидел это по ветровке: она сдвинулась. Потом он открыл глаза. Он лежал на боку, лицом к скату, и долго в него смотрел, не моргая, и губы у него шевелились без звука.

Я уже стоял над ним на коленях с рукавом в руке.

— Лежите, — я придержал его за плечо. — Вы у огня. Сейчас дам воды.

Я намочил рукав и отжал ему каплю в угол рта, в тот, что был ниже; горло у него дёрнулось, и он проглотил. Я дал ещё и увидел по кадыку, что он глотает.

Тогда я взял у Инны бутылку с кипячёной и напоил его по-настоящему, маленькими глотками из горлышка, придерживая голову. Он пил не отрываясь и смотрел на меня поверх бутылки; глаза у него были ясные, без мути, и зрачки сужались на свет.

Инна рядом перестала дышать и опять начала.

Я убрал бутылку, когда он сделал десять глотков. Больше сразу было нельзя, и он не стал требовать, а только смотрел на меня.

— Что с вами случилось? — спросил я. Ночью я не был уверен, что он вообще очнётся.

Он молчал, глядя мне в лицо. Потом разлепил губы и хрипло ответил, с трудом выговаривая слова:

— Со мной такое было, парень. Что лучше ещё раз не переживать.