Глава 14

Я подождал. Леонид смотрел на меня снизу, с лопухов, и продолжения у него не было.

— Не расскажете? — спросил я.

Он медленно, как будто шея за ночь приржавела, отвернул голову к скату и дальше говорил уже в тент.

— Галлюциногены там, парень, в этой штуке, — он помолчал и сглотнул. — Всю ночь крутило, этого и следовало ждать.

Крутило его крепко, судя по мокрой коже и пульсу за сто. Я это видел сам, полночи просидев рядом, и про «следовало ждать» мне было интереснее, чем про саму ночь.

— Откуда вы знаете, что следовало?

Он не ответил. Дышал в тент ровно, и затылок у него был такой же неразговорчивый, как и лицо до этого.

Ладно. Врач сказал бы иначе: врач назвал бы вещество по имени. Пробовал сам, по молодости? Или работа была такая, что с этим сталкивался, и работу он не называет? Версий набралось три, но ни еды, ни лекарств от них у нас не прибавлялось, и я отложил их туда же, куда откладывал всё эти дни: на потом, когда будет время сидеть и думать.

— Есть хочу, — сказал Леонид в тент.

— Нельзя.

Он всё-таки повернул голову. Глаза у него были ясные, без вчерашней мути, и он смотрел на меня с таким видом, будто я ему чего-то недодал.

— Сутки только вода, — объяснил я. — После такого всё, что вы съедите, выйдет обратно и прихватит с собой воду, а вода у нас по счёту. Про еду поговорим завтра, если будет что обсуждать.

Он прикинул что-то про себя и спорить не стал.

— Тогда хоть воды дай.

— Через час, — сказал я. — Десять глотков вы выпили на рассвете.

Час я отсчитал по солнцу. Бутылка с кипячёной стояла у Инны, и я напоил его из горлышка, считая глотки. На десятом убрал. Он проводил бутылку глазами, но промолчал: сам, видно, понял, что со мной торговаться бесполезно.

— Спите, — велел я. — Инна, он на вас. Раз в час, как дяде, только по десять глотков. Еды не давать. Попросит, скажите, что я запретил.

— Поняла, — Инна уже смотрела на дядю, прикидывая свой счёт. — Значит, дяде двенадцать глотков, а этому десять.

Леонид закрыл глаза и сразу заснул, как будто только и ждал, когда ему разрешат. Это у него получалось лучше, чем у меня.

Свёрток с плодом я достал из пакета и развернул на колене. Днём плод был таким же, как ночью, и пах так же сладко. Я завернул его обратно в лопух и убрал в угол пакета. Лиловый плод с оранжевой мякотью я запомнил как яд: есть его нельзя, и голыми руками лучше не трогать.

Я поднялся с колен, и в спине ничего не заныло, хотя ночь я провёл на гальке и половину её просидел. С моей прежней спиной я бы после такого неделю ходил боком. А тут, тело мягкое. Хоть какой-то плюс.

Лагерь при свете выглядел так, как я его оставил вечером, только людей в нём стало вдвое больше. Ольга сидела на двери и смотрела на меня, а Дима рядом с ней тёр глаза. Женя у кольца веток держал в руках одну и, кажется, не помнил, куда её положить.

— Женя, — позвал я. — Берёшь ведёрко, идёте с Инной к ручью. Умыться, набрать воды, по промоине вниз, там минута ходу. Волк, если лежит у гальки, вас не тронет. Не подходите к нему и не кормите.

Он посмотрел на меня через треснувшее стекло очков и взял ведёрко.

Инна оставила бутылку у настила и пошла за ним, не спросив ничего. Я проводил их глазами до поворота промоины и повернулся к двери.

Ольга тем временем обмотала краем второго тента, подвернув его под колено два раза. Узла не было: всё держалось на одном натяге и до утра не сползло. Для женщины, которая ночью сидела со свистком в кулаке, это было неплохо.

— Не болит?

— Болит, но меньше, чем вчера, — она ответила, не поднимая глаз от колена.

Я размотал тент и посмотрел. Колено оставалось круглым, но не круглее вчерашнего. Стопа была тёплая, и пальцами ног Ольга шевелила сама, так что кровь до неё доходила. Я замотал обратно тем же способом, подвернув край под колено.

— Ходить пока нельзя, даже до ручья.

— Я знаю, я и не пробовала.

Она помолчала, глядя мимо меня, на скат, где спал Леонид.

— Я ночью поговорила с ними про крушение, с Инной больше, Женя всё молчал.

— И что они помнят?

— У них так же, как у нас: вспышка в окне, потом удар, а потом сразу песок, — она пересказывала медленно, будто чужое. — Что было между ударом и песком, у обоих пусто.

Женя мне про это рассказал ещё в лесу, по дороге к Леониду, и я тогда отметил и отложил: человек на поляне был важнее. Теперь выходило четверо из четверых, кто мог говорить про эти провалы в памяти. Я не помнил ничего от дома до воды. У Ольги пусто было от воды до плиты, а у Кимов от удара до песка, и провалы у всех были разной длины.

— Думаю, так будет у всех, кого мы найдём, — сказал я. — Спрашивать надо каждого, чтобы знать, кто что помнит. Кто-то, может, и помнит.

— Кто-то, может, и помнит, — повторила она за мной и посмотрела на дядю.

Про дядю мы оба промолчали.

— Главное другое, — я положил её ногу обратно на свёрнутый край тента. — Люди на острове есть. За одну ночь к нам пришли трое. Значит, мы не последние, и значит, кто-то ещё сидит на своём берегу и смотрит на наш дым.

— Да, — согласилась Ольга.

И потом, тише, так, чтобы это услышал я, а не Дима, который слушал всё равно:

— Я боюсь, что мы здесь не выживем. Нам всем страшно.

Дима поднял голову.

— Еды нет, и дядя не просыпается, — Ольга смотрела на огонь. — Теперь ещё этого принесли на листьях, я всю ночь про это думала.

— Выживем, — сказал Дима.

Он сказал это без паузы, как докладывал мне вчера про дрова, и Ольга повернулась к нему всем телом, насколько ей позволяла нога.

— В кого ты у меня такой уверенный?

— А ты не видишь? — Дима удивился по-настоящему. — Дядя Андрей нас двоих спас, потом ещё двоих и одного, а до нас ещё дядю и Чебу. Он всех спасёт.

Я стоял с краем тента в руках и пересчитал следом за Димой: двое, ещё двое, один, дядя и Чебу. Получалось семь, если считать зверя, а Дима его считал. По его арифметике так оно и было.

Всем, кто попадался, я помогал, сколько себя помню, и со временем из этого получилась работа. Это у меня в крови, и думать тут было не о чем, так что я и не стал.

— Я не всесилен, Дима, — сказал я вслух. — Просто так совпало, что я каждый раз оказывался рядом.

— Я всё равно вам верю, — он пожал плечами.

Ольга посмотрела на меня поверх его головы. Что она при этом думала, я прочесть не сумел, да и некогда было.

— Раз веришь, — я отряхнул руки, — зови Кимов. Будем держать совет.

Дима сорвался с двери раньше, чем я договорил. Мать успела поймать его за плавки.

— Со мной или с мамой, — напомнила она ему моё же правило.

— Тут минута ходу, — сказал я. — Пусть идёт. Дима, до гальки и назад, с ними.

Он ушёл вниз по промоине, не оглядываясь, а я взял из-под ската последнюю свободную рейку и сел с ней к яме. Когда я говорю долго, руки у меня должны быть заняты, иначе начинаю размахивать ими, как лектор.

Они вернулись втроём, Дима впереди, с таким лицом, будто это он их привёл. Женя нёс ведёрко двумя руками, Инна шла последней и на ходу выжимала волосы.

— Волк лежит там же, у гальки, — доложил Дима. — Он на меня посмотрел.

— И что? — спросил я.

— И ничего, опять голову на лапы положил.

Женя поставил ведёрко у ямы и выпрямился. Он собирался что-то сказать, и по тому, как он набрал воздуха, я понял, что сказать он собирался много.

— Андрей, мы с Инной хотели вас поблагодарить. За Леонида. Если бы не вы, мы бы его не вынесли, а если бы и вынесли, то не сюда, а к себе, к луже, где нет огня. Понимаю, что говорю неуклюже.

— Спасибо, — сказала Инна. Она уже села рядом с Леонидом и держала пальцы у него на шее.

— Пожалуйста, — ответил я обоим. — Он сам сюда доехал, на листьях, — улыбнулся я. Но они не поняли шутку. У всех был шок, от того что происходит и кажется, они до сих пор до конца не осознали в каком положении оказались.

— Что нам теперь делать? — Женя не сел и смотрел на меня сверху, через свои битые очки. Как будто мысли мои прочитал. — Я имею в виду, дальше. Похоже нужно как-то обустраиваться, пока помощь придет.

— Да, не нужно, — оборвала его Инна. Голос её слегка сорвался. — Такая крупная катастрофа. Сотни людей погибли. Их всех должны искать. Нас всех должны искать! Нужно только сделать дым, подавать знаки. И нас точно найдет. Так ведь?

Она с мольбой посмотрела на меня. Честно говоря, держалась она, как и все остальные, большим молодцом. Но я знал, что это ненадолго. Шок пройдет, а следом придёт осознание. Вот тогда и будет туго. А пока…

— Не совсем так, — качнул головой я. — Я всю жизнь спасаю людей. Вот таких как мы. Попавших в неприятности. Потеряшек. Не знаю, где мы сейчас и что произошло. Но одно я знаю точно — нам нужно готовиться к самому худшему. Нельзя полагаться, что нас спасут. И тем более ждать, пока нас спасут.

Все четверо смотрели на меня приоткрыв рты.

— Что же нам делать? — только и вымолвила Ольга.

Вот это был правильный вопрос, и ответ на него у меня был один: решать вместе. Нас стало семеро, не считая Чебу. С сегодняшнего дня каждому найдётся дело, и для этого все должны знать то, что знаю я.

— Садитесь все, — сказал я. — Леонида не будим, ему сейчас сон полезнее нас. Будет совет.

Ольга так и сидела на двери с Димой под боком, Женя сел на гальку напротив меня, а Инна осталась у Леонида и повернулась к нам вполоборота, не убирая пальцев с его шеи. Я положил рейку на колени и начал с того, что понял за эти дни сам, пока некому было рассказывать.

— Остров не такой, как дома. Здесь всё другое: трава, деревья, даже земля под ногами. Звери все до одного такие, каких я не видел, а я видел много. Поэтому исходить будем из того, что здесь возможно то, чего дома не бывает. Почему так, не спрашивайте, я и сам не знаю.

— Это как? — спросила Инна.

— Сейчас дойду, а для начала расскажу, кто здесь живёт.

Начал я с Моргунов. Все четверо сидели на ветке над скатом, каждый размером с кошку и с четырьмя глазами. С перепугу они каменели с хлопком, и от настоящего камня их было не отличить, а когда хотели, раздувались шаром и смеялись. От прутика в руках Димы они каменели по одному, и Дима при этих словах выпрямился.

Про Гепу я сказал, что это хищник ростом с гепарда, с шестью глазами, которые смотрят вперёд. Меня он однажды загнал на ствол и ушёл, когда из леса ответили.

— Кто ответил? — Женя подался вперёд.

— Не знаю, не видел. Оно отвечает на крик «о-о-эй», и каждый раз ближе, чем в прошлый. Поэтому так никто не кричит, нигде, даже в шутку. Слово запомнили?

— Запомнили, — сказала Ольга за всех.

Дальше я рассказал про волка. У него было два глаза и вытянутая морда, и он ходил за людьми. От огня он держался в трёх шагах и за две ночи никого не тронул. Ящерица с гребнем жила у ручья. Синяя жаба сидела у гнилухи у ручья, и её нельзя было трогать и есть, а смотреть на неё лучше издалека, потому что таких синих жаб в природе не бывает. Чебу был тут же, под полотенцем, с лапой в шине, и ел только варёное.

— А растения, — вспомнил я. — Лист у лопуха руками не порвать, поэтому на нём и проехал Леонид. Для крыши я его ещё не пробовал. Есть гнилуха, где личинки, и плод, который Леонид надкусил, вот и всё.

— Это всё? — спросила Инна так, будто ждала продолжения списка.

— Всё, что я успел увидеть, а остров большой.

Женя смотрел на свои руки и, кажется, раскладывал всё это про себя по полочкам. Ольга смотрела на Диму, а тот сидел спокойно: для него это всё было уже старое.

— Теперь еда, — сказал я. — Есть что попало нельзя.

— Почему? — спросил Женя сразу. — А если на вид съедобное? Тот плод пахнет сладко.

— Пахнет сладко, — согласился я. — А где после него Леонид, вы видели. У нас дома я знаю, что ядовито, а что нет, потому что мне это рассказали на учениях. Здесь никто не рассказал. В любой ягоде может быть то, от чего крутит всю ночь, как Леонида, и то, чего вовсе не видно, мелкие твари, которые у вас потом в животе поселятся. Дома их выводят таблетками, а таблеток у нас нет.

На словах про таблетки Инна кивнула со знанием дела.

— Поэтому правило, — я поднял руку, чтобы Дима не опередил. — Ничего в рот, пока я не съел и не прошло восемь часов. Это правило для всех. Дима, скажи.

— Ничего в рот, пока дядя Андрей не съел и пока не пройдёт восемь часов, — отчеканил Дима.

— А вы? — спросила Инна. — Вы пробуете первым, и что?

— И смотрю, что будет.

Вот тут и было то, ради чего я сел с ними в круг. Можно было и не говорить. Но если бы я промолчал, а кто-то из них наелся личинок у костра, пока меня нет, он бы потом ночью увидел такое, от чего сам побежал бы в лес.

— Личинки, которые вы ночью ели варёными, — сказал я Кимам, — в сыром виде дают зрение. Днём резкость вблизи, через два часа после еды, примерно на полчаса. Ночью то же самое, только даёт видеть в темноте: пять минут на одну личинку. Если съедать по одной с промежутками, то можно увеличивать продолжительность. Горстями на ночь не пробовал. Так я и видел вчера в лесу. Женя, ты это видел.

Женя сказал:

— Я думал, это от усталости.

— Нет, усталость тут ни при чём.

Все молчали. Дима ещё утром решил, что я всё умею, и смотрел на меня без удивления, а остальные смотрели иначе.

Инна заговорила первой и сразу о цифрах.

— Сколько штук вы съели и через сколько подействовало? Сколько оно держит?

— Шесть сырых вечером, по одной через пять минут. Через два часа пришло и держалось полчаса. Днём шесть сразу дали полчаса резкости вблизи. Варёные не дали ничего ни разу, ни днём, ни ночью.

— Значит, варка убирает, — сказала Инна себе под нос.

— Да, варка убирает этот эффект, — согласился я и тут же понял, что впервые сказал это как правило. Два дня я на это смотрел и ждал, что ошибаюсь, а теперь ждать перестал.

— А с другой едой так бывает? — спросил Женя. — С рыбой, с плодами?

— Не знаю, проверены пока одни личинки. Остальное будем проверять по правилу.

Ольга молчала всё это время, и я ждал, когда она спросит про Диму. Она спросила по-своему:

— Дима их тоже ел, варёные.

— Ел, мы все их ели, и зверь тоже. Варёные ничего не дают, в том-то и беда. Поэтому слушайте дальше.

Это я решил ещё ночью, сидя у Леонида, и теперь сказал вслух:

— Личинок больше не едим, ни варёных, ни сырых, даже с голоду. Они нужны, чтобы видеть ночью, когда это понадобится, а понадобится это скорее, чем нам хочется. Водятся они, насколько я знаю, только в гнилухе, и там осталось на пакет. Еду надо искать другую.

— Какую? — спросила Ольга.

— Сегодня выясним, я надеюсь на рыбу.

Женя кивнул, глядя в гальку. Инна убрала пальцы с шеи Леонида, и это значило, что пульс её устроил.

Дальше были дела, я раздал их быстро, пока все сидели и слушали.

— Инна, Женя, вы идёте на старый берег: от ручья направо, полчаса ходу до ствола, у которого стоит шезлонг. Там в воде качается всё, что я не донёс за три дня, доски, что-то белое из буфета, может, и новое прибило.

Несёте сюда всё, что поднимете, а шезлонг в первую очередь, на нём можно лежать. Берите всё, на чём можно спать или в чём держать воду, и любую тряпку тоже. И смотрите под ноги: на лопухах у того берега сидят гусеницы, их не трогать.

— Мы их не ели, — сказал Женя.

— И не ешьте.

— Я поняла, — Инна встала. — Что ещё?

— Женя идёшь ещё и для охраны.

Женя посмотрел на меня так, как будто я предложил ему сдать экзамен, к которому он не готовился.

Я протянул ему Зубочистку, с которой сам ходил ночью в лес.

— Держи обеими руками, — показал я. — Остриё вниз и вперёд, над головой не поднимай и не размахивай. Если дойдёт до дела, бей снизу вверх и всем весом.

Он взял копьё.

— Андрей, — он подбирал слова, и слова у него были, как всегда, правильные. — Скажу честно: я всего лишь учитель русского языка и драться не умею.

— Придётся им стать, — ответил я. — От русского языка монстры не сбегут.

Инна фыркнула. Женя перехватил рейку поудобнее, и я заметил, что он перехватил правильно: с первого показа запомнил.

— Ольга, — сказал я. — Вы остаётесь с дядей и с Леонидом. Свисток у вас. Свистнете, и я здесь: от ручья сто шагов, услышу. Дима будет со мной, у воды, мы идём ловить рыбу.

Дима от этих слов не подпрыгнул, но мне показалось, что ему пришлось сдержаться.

Чебу зашевелился под полотенцем, и Дима, не вставая, дал ему попить из ладони. Зверь высунул морду и полакал, а потом спрятался обратно. На ветке четверо Моргунов проводили ладонь Димы глазами и моргнули вразнобой.

Кимы ушли по промоине вниз, к ручью, чтобы оттуда повернуть направо по берегу. Инна шла первой, а Женя нёс копьё остриём вперёд и ни разу не поднял его выше пояса. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись внизу за стволами, и прикидывал, что через полчаса они будут у шезлонга, где три дня назад я стоял один с дядей на настиле.

Потом я взял рейку с ведёрком и сказал Диме:

— Пошли, сначала к гнилухе, а потом за рыбой.

До гнилухи по промоине было пять минут, если не задерживаться, и Дима не задерживался: шёл впереди и показывал мне дорогу, которую я проходил уже не раз. Я не спорил, пусть ведёт.

Гнилуха лежала там же, поперёк промоины, и выглядела хуже прежнего, кору я с неё снимал кусками, и теперь ствол был наполовину голый. Синяя жаба сидела на своём конце ствола и смотрела на нас.

— Не смотри на неё, — велел себе Дима вслух.

— Это кто кому говорит?

— Вы говорили, что не надо. Вот я и не смотрю.

Он и правда не смотрел, хоть и через силу: голова у него была повёрнута к лесу, а глаза всё равно съезжали на синее. Я отдал ему пакет и сказал:

— Держи раскрытым.

Кора снималась обломком с хрустом, и под ней было то, за чем мы пришли, только не столько, сколько я ждал. Вчера я насчитал тут ещё на целый пакет, а теперь выходило меньше одного. Белые личинки сидели в трухе по одной, по две, мельче прежних, и каждую приходилось искать. Я выбирал их до последней, сгребая труху, и думал, что теперь они у меня идут только на зрение и тратить их зря я больше не имею права.

— Это все? — спросил Дима, заглядывая в пакет.

— Все, больше тут нет.

Он посмотрел на голый ствол, на пустую труху под ним, и я увидел, что до него дошло.

— А где ещё?

— Не знаю, будем искать. А пакет пока завяжи.

Он завязал пакет двойным узлом и отдал мне, а я сунул его за пояс, к обломку. Жаба проводила нас глазами и ни разу не моргнула.

От гнилухи мы спустились к ручью, и я пошёл к корню у того места, где мы набирали воду.

Толстый вымытый корень торчал из берега над самой водой, и под ним была тень. Позавчера в этой тени стояла плоская рыба длиной в две мои ладони, носом против течения, и ничем не шевелила, кроме хвоста. Сейчас её видно не было, но я знал, где искать, и Дима, когда я ткнул рейкой в воду, присел на корточки и шёпотом сказал:

— Там.

Я начал с остроги.

Я расщепил рейку обломком с торца на три части, сантиметров на двадцать в глубину, вставил в расщеп щепку поперёк, чтобы зубья разошлись, и заострил каждый. Обжечь было негде, потому что огонь остался в лагере, и я решил, что первую рыбу возьму сырыми зубьями, а обожгу потом, у костра, когда будет что варить. Острога на три зуба вышла кривая, зато своя.

— Как вилка, — сказал Дима.

— Как вилка, — согласился я. — Только для рыбы.

Я встал над корнем, выбрал момент, когда тень под ним стала рыбой, и ударил.

Я промахнулся: острога воткнулась в гальку на ладонь левее, рыба ушла вниз по течению, и под корнем осталась одна тень.

Дело было в воде. Я всё равно ударил туда, где видел рыбу, хотя знал, что так нельзя. Палка в воде кажется сломанной, и рыба под водой стоит ниже, чем её видишь. Мне это было известно ещё с речки в детстве, а потом забылось, потому что я ловил только удочкой, а удочке всё равно.

— Ушла, — доложил Дима.

— Никуда не денется, вернётся.

Мы сели ждать. Дима не выдержал первым.

— А откуда вы знаете, что она вернётся?

— Я её тут уже видел, это её место, — ответил я. — Уходить ей отсюда некуда.

Минут через десять она вернулась под корень, и я ударил ещё раз, взяв ниже. Я опять промахнулся, но уже рядом: зуб прошёл по хвосту, рыба дёрнулась и ушла.

— Это уже второй раз, — сказал Дима.

— Я тоже считаю.

Пока мы ждали её в третий раз, Дима спросил:

— А если её загнать?

— Куда?

— В угол, чтобы ей некуда было уйти.

Угла у ручья не было. Ручей тут был мелкий, по колено, а гальки на дне и под ногами было сколько хочешь. Я посмотрел на корень, на течение выше и ниже него и сказал Диме:

— Угол мы ей сделаем сами, запрудой.

Ниже корня мы перегородили ручей камнями, кладя крупные в основание, а мелкие сверху, и оставили воде щели, иначе она перелилась бы через верх и всё размыла. Выше корня сделали то же самое. Между двумя запрудами осталось метра два воды с корнем посередине, и ручей шёл через наши камни, как шёл, только шумел громче.

Дима носил гальку в горстях, по нескольку камней за раз, и ни разу не уронил.

Рыба вернулась, когда мы сидели на берегу мокрые по пояс и ждали. Встала под корень, и камни ей не помешали.

— Заходи в воду выше корня, — сказал я Диме. — Бей ногами и гони её ко мне.

Он залез в воду выше корня и топал там, как будто ему разрешили прыгать по лужам. Рыба пошла от него вниз, упёрлась в нижние камни, пошла обратно, и тут я попробовал взять её ведёрком.

Ведёрко вошло в воду с плеском, рыба прошла под краем, и я вытащил полведра воды с галькой на дне.

— Ушла, — сказал Дима.

— Вижу, сейчас ещё раз попробую.

Она не ушла: уйти ей было некуда, и она металась между камнями. Я бросил ведёрко, взял острогу и встал поближе над рыбой. Вода тут была ясная, и рыбу я видел целиком. Я взял ниже, чем видел, и ударил.

Острога прошла сквозь рыбу и упёрлась в дно.

Я вытащил её на гальку. Сверху она была серая, снизу белая, а глаза сидели по разные стороны головы. Она била хвостом по камням, пока я прижимал её ногой и выдёргивал зубья.

— Одна, — сказал Дима.

— Одна, — согласился я.

Рыба была такая же, как та, что я видел позавчера, и если таких тут водилось много, то вопрос с едой на сегодня закрывался.

Дальше я учил Диму.

Учить его было легко: он не спорил и не торопился. Первый раз он ударил мимо, туда, где видел.

— Ниже, — сказал я.

Второй удар прошёл мимо, но ближе. Третий задел хвост, рыба дёрнулась и ушла под корень, и Дима посмотрел на меня так, будто это я её спугнул.

— Резче, — сказал я. — Бей сразу до дна, со всего плеча.

На четвёртый раз он попал и замер по колено в воде с острогой в руках, не веря себе.

— Две, — доложил он, когда вытащил.

Руки у него дрожали, и он этого не замечал.

Рыба шла в запруду. Я не понимал, откуда в мелком ручье столько рыбы, но она приходила по одной, каждые несколько минут, вставала под корень, и мы брали её по очереди. Я промахивался через раз, Дима через два, и при этом он считал вслух, не сбиваясь.

— Пять, — сказал Дима.

— Шесть, твоя, — сказал я.

— Семь, эта ваша.

На седьмой я остановился. Выходило по одной на каждого из семерых, а зверю хвосты, и для начала этого хватало: не стоит выгребать место до дна в первый же день, как я сделал с гнилухой.

— Всё, — сказал я. — На сегодня хватит.

— Так ещё же идёт.

— Пусть идёт, завтра снова придём.

Запруду мы разобрали наполовину, ниже корня, чтобы ручей шёл свободно и чтобы рыбе было куда уходить и откуда возвращаться. Верхнюю оставили: камни лежали ровно, разбирать их и снова класть завтра было бы глупо.

Семь рыб я нёс в ведёрке с водой, чтобы не протухли на солнце, и Дима шёл рядом и нёс острогу, остриём вперёд, как Женя копьё.

— Их варить? — спросил он.

— Варить, жарить нам не на чем.

— Прямо сейчас?

Я прикинул. Кимы вернутся часа через два голодные и с грузом, Ольга сидит голодная с утра, а Леонид будет просить есть, хотя ему нельзя. Кастрюля у нас одна, это ведёрко, и воду мы держим в нём же.

— Сейчас, — решил я. — Как раз к их возвращению сварится.

Дима кивнул и дальше шёл молча.

Ещё у воды я решил, что пробовать буду сам, когда сварится. Если с рыбой так же, как с личинками, то варёная безопаснее сырой во много раз, и восемь часов на неё, может быть, и не нужны. Только «может быть» в таком деле мне мало, и сколько ей нужно, я посмотрю, когда она будет в ведре.

Ольга встретила нас со свистком у рта и опустила его, когда увидела ведёрко.

— Мы рыбу поймали, семь штук, — с порога сказал ей Дима. — Две из них мои.

— Две твои, — повторила она и посмотрела на меня. — Он в воду лазил?

— По колено. Не переживайте я всё время был рядом.

— Ясно, — она сказала это так, что было ясно: вечером она его ещё осмотрит сама, с головы до пяток.

— Кимов два часа уже нет? — спросила она.

— Полтора, по моему счёту, — ответил я. — До поворота берега они дойдут раньше, чем закипит вода.

Я поставил ведёрко у ямы и рассказал ей, как мы строили запруду. Леонид спал, дядя лежал, как лежал, а Чебу сопел под полотенцем.

Чистить рыбу обломком было делом неприятным, но знакомым: вспороть и выгрести, голову с хвостом отложить для Чебу. Дима носил ветки из кольца, по две, и складывал у ямы, не заходя за кольцо, как ему было сказано. Я обжёг зубья остроги в углях, пока чистил, и они стали чёрными и твёрдыми.

Почищенную рыбу я сложил на крышку контейнера и сходил с ведёрком к ручью за свежей водой. Потом поставил его на три камня и стал ждать, когда закипит. В ведро влезало только четыре рыбы из семи, и я решил, что варить будем в два приёма.

Дима сидел напротив и смотрел в огонь.

Я заметил это не сразу. Он всегда сидел тихо, так что тихий Дима и задумавшийся Дима со стороны выглядели одинаково. Но сейчас он не смотрел на ведёрко, а мальчик, который поймал две рыбы, смотрит на ведёрко, где они варятся.

— Ты чего такой задумчивый? — спросил я.

Ответил он не сразу.

— Вы говорили, что просто так еду есть нельзя.

— Было дело.

— Тогда давайте я буду пробовать.

Я посмотрел на него. Он сказал это ровно, как говорил всё, но на меня не смотрел.

— Это с чего вдруг? — спросил я.

— Я самый маленький и бесполезный, а так от меня будет польза, — он помолчал. — И меня не так жалко, моей потери никто не заметит.

Вода в ведёрке начала шуметь.

Я сидел и смотрел на мальчика лет семи, который позавчера в сумерках один нашёл чужой костёр и привёл меня к матери, а теперь сообщал мне, что его потери не заметят. С самооценкой у него было плохо, и, судя по тому, как ровно он это сказал, давно. Может, рос без отца? Про отца я не знал ничего: ни Ольга, ни Дима ни разу его не упоминали.

— Нет, — сказал я.

Он поднял глаза.

— Во-первых, позже пробовать будем по очереди, и только взрослые. Ты помощник, мы договорились, или ты забыл?

— Не забыл.

— А во-вторых, слушай сюда. После варки еда слабеет. Что в ней было сильного, то уходит: так вышло с личинками. Мелкие твари внутри, про которых я говорил утром, все дохнут от кипятка, до одной. С рыбой будет то же самое. Так что с варёным риска куда меньше, чем ты думаешь, и пробовать его не так страшно.

Дима нахмурился. Он понимал, что я его обошёл, причём честно, и прицепиться ему было не к чему.

— Ладно, — буркнул он и отвернулся к скату.

Я взял ветку и подвинул ведёрко на камнях, чтобы кипело ровнее.

— Ой, — сказал Дима. — Чебу очнулся.

Я посмотрел, куда смотрел он.

Чебу сидел на подушке. Все эти дни он лежал под полотенцем, а сейчас сидел столбиком, на задних лапах, сложив передние на груди, точно так, как сидят на ветке Моргуны. Полотенце сползло с него на подушку, и шина торчала в сторону.

Он смотрел вверх, на ветку.

Рядом с его большими глазами, там, где всегда была просто синяя шерсть, открылись ещё два маленьких, почти незаметных глаза, и я разглядел их не сразу. Теперь глаз у него было четыре, как у Моргунов.

Я перевёл взгляд на ветку.

Четверо Моргунов сидели на ней в ряд, повернувшись к Чебу, и смотрели на него всеми шестнадцатью глазами.

Ни один из них не моргал.