Глава 16

Когда я бежал, обломок уже был у меня в руке.

Песок у воды был твёрдый, так что бежать по нему было можно, и первые десять шагов это тело честно бежало. На одиннадцатом в груди закололо, и дыхание сбилось. Я сбавил, но не остановился: там жрали человека.

С обломком против ящера длиной с Леонида я выглядел, прямо скажем, не грозно. Но у ящера в пасти было плечо Леонида, и по сторонам он не смотрел. Глаз, если он есть, это дырка в любой броне. Туда я и целился заранее, на бегу.

На полпути всё-таки остановился.

Леонид перекатился вместе с ящером на бок и дальше, и оказался сверху. Теперь ящер лежал спиной на песке, лапами вверх, и лапы эти гребли воздух, а Леонид лежал на нём всем весом и держал его голову двумя руками. На плече Леонида крови не было. Вероятно, у ящера нет зубов.

Голову он подтянул к валуну. Я видел, как он это делает: медленно, лёжа на ящере и с его зубами в плече. Потом он ударил эту голову о камень.

Я считал удары, потому что ничего другого мне не оставалось. На четвёртом пасть разжалась. Ящер дёрнул хвостом так, что песок полетел мне в колени, хотя до него оставалось метров десять. На шестом ударе хвост лёг и больше не поднялся.

Леонид не остановился. Он ударил ещё два раза, уже в тишине, и только после этого разжал руки.

Я стоял с обломком и смотрел. Бежать было незачем, впрочем дышать тоже было нечем, так что я стоял и делал вид, что так и задумано.

Он поднялся на колени, а с колен во весь свой рост, и встал над ящером. Плечо у него было в слюне и в песке. Я вгляделся: кожа цела. Под кожей наливался синяк, и делал это быстро. Кость цела, иначе бы он так не встал.

Он посмотрел на меня.

Смотрел он сверху вниз, долго, и не гнул спины. Взгляд этот мне не понравился. Леонид ничего не сказал. Наклонившись, взял ящера за хвост у самого основания, где хвост был толщиной с его собственную руку, и потащил.

Ящер поехал по песку, оставляя за собой борозду. Леонид прошёл мимо меня вплотную, рукой достать. Плечо у него ходило ровно, и хвост из пальцев он не выпускал. Значит, ушиб, хоть и сильный.

Он шёл к повороту не оборачиваясь, за которым начиналась дорога к лагерю, и ящер ехал за ним.

— Он опять другой, — выговорила Инна у меня за спиной.

Я не слышал, как она подошла. Канистра так и была у неё в руке, и она держала её на весу, как будто забыла поставить.

— Вы это уже говорили.

Про лужу она говорила ещё в лагере, и тогда я записал это в странности. Теперь к ней добавился ящер, убитый об камень, и взгляд сверху вниз. Что со всем этим делать, я не знал.

Думать об этом надо было в лагере, со всеми у огня. Здесь надо было забирать вещи.

— Собираем всё, что можем унести, и уходим, — сказал я. — Он будет там раньше нас.

Инна кивнула и пошла к стволу за второй канистрой, той, что с крышкой. Я подобрал с песка ткань: за час на солнце она не высохла, с неё только перестало течь. Отжав её ещё раз, скрутил жгутом и перекинул через плечо. Круг надел на другое плечо: верёвка на нём была примотана к ободу и мне не мешала. Дверцу взял под мышку.

Нагрузился я, как ишак на горной тропе. Зато одна ходка.

Доски остались лежать, и второй шезлонг тоже, боком у воды. Белые щиты качались в прибое, и за ними тоже кто-то придёт, если море их не заберёт обратно. Море пока ничего обратно не забирало, и это тоже было странно, но на сегодня у меня вышел лимит странностей.

Мы пошли по мокрому песку: Инна с двумя канистрами, а я с кругом и тканью на плечах и дверцей под мышкой. Борозда от ящера ровно тянулась перед нами, по прямой, и ни разу не вильнула. Леонид тащил его, не меняя рук.

Шагов через двести у меня снова закололо в груди, и я перешёл на тот шаг, которым это тело ходит долго. Инна подстроилась и ничего не спросила.

Ящер был длиной с Леонида, а в бедре толще моей ноги. Если из него выходит хотя бы половина мяса, а другая половина кости и шкура, это еды на всех на два дня, если он съедобен, а если нет, то ноль.

Только у нас в лагере два человека лежат, и одному из них нельзя ничего, кроме воды по счёту.

— Он его будет есть, — сказала Инна, глядя под ноги. — Сразу.

— Увидим.

Борозда впереди повернула вместе с берегом. За поворотом над лесом стоял наш густой дым от сырых веток, и я на него смотрел всю дорогу.

Когда до промоины осталось минут пять, ветер сменился, и дым пошёл на нас.

Пахло горелым мясом.

Ящер висел над ямой на ветке из нашего кольца, той самой, что сохла у огня с утра. Ветку Леонид пропустил ему через пасть и дальше вдоль хребта, под гребнем, и концы положил на два камня по краям ямы. Получился вертел. Леонид сидел на корточках у ямы и поворачивал ветку на четверть оборота, как шашлычник у трассы, и шкура на ящере уже пошла пузырями.

Дима стоял рядом и смотрел на ящера, как на торт.

— Дядя Андрей! — он увидел меня первым. — Вы видели? Это же сколько еды!

— Видел, — я снял с плеча круг и поставил его к скату. — Издалека.

Женя стоял у настила, с доской в руках и постелью не занимался. Ольга сидела на двери, и свисток висел у неё на шее на верёвочке от жилета, а Чебу у её ног сидел столбиком и не мигая смотрел на Леонида, всеми четырьмя.

— Смотри, парень, — Леонид повернул ветку ещё на четверть, — сколько еды.

Говорил он в огонь. Но «парень» у него был один — я.

Положив дверцу, я снял ткань и повесил её на рейки заслона, рядом с полотенцами. Руки сделали это сами, а я тем временем смотрел на ящера и прикидывал, что с ним делать дальше.

— Еду проверяем, — сказал я. — Просто так её никто есть не будет.

Леонид встал.

Он вставал медленно, с корточек, и с каждым сантиметром его становилось больше. Под скатом он не помещался, у ямы он помещался с трудом, и тень от него легла целиком на Диму.

— Это кто так сказал?

— Я так сказал.

Дима отодвинулся от ямы к Ольге. Женя опустил доску.

— Здесь есть правила, и мы живем по ним, — я не повышал голос, повышать его было ни к чему: в лагере стало так тихо, что между словами было слышно, как потрескивают в огне сырые ветки. — Без них мы тут долго не протянем.

— Да что ты вообще понимаешь.

— Многое.

Я смотрел ему в глаза и не моргал. Мне это было нетрудно: глаза у этого тела работали отлично, а лишних движений я не делал. Руки я держал на поясе, большими пальцами за край шорт, где у меня был обломок. Он это видел.

Я не сдвинулся с места и даже не собирался делать полшага назад. Я по глазам понял, что он проверял именно это.

Леонид усмехнулся одним углом рта, в четвёртый раз за день.

— Я эту еду добыл.

— И жарите её на моём костре.

— Подумаешь, зола.

— Я не понимаю, чего вы хотите добиться, — я переступил с ноги на ногу, но с места не сошёл. — Мы все тут в одном положении. Все с лайнера. Делаем всё вместе, по-другому тут не получится.

— Я никому ничего не должен.

— Тогда убирайте ящера с моего костра. Сразу все его есть не будут. Еду нужно проверять.

Он оглядел лагерь: Женю с доской и Ольгу на двери. Инна так и стояла с канистрами у входа на площадку, а Дима держал маму за плечо.

— И вы ему верите? — спросил он у них.

Никто не ответил. Я слышал, как часто дышит Ольга.

Потом Женя переложил доску из руки в руку.

— Вообще-то, да, — выговорил он и поправил очки. — Когда мы пили из лужи, здесь уже кипятили воду. А в наших условиях это, простите, чуть ли не самое важное.

Леонид посмотрел на него, как на муху на краю тарелки. Женя взгляд выдержал, только второй раз поправил очки.

Леонид повернулся и пошёл вниз по промоине, к ручью. Ящера он не тронул. Ветка осталась лежать на камнях, и шкура на ней продолжала пузыриться.

Я досчитал про себя до десяти и только тогда выдохнул.

— Ну что, — сказал я всем. — Кто-нибудь понимает, что с ним?

Никто не понимал. Инна поставила канистры и села на гальку, где стояла.

— У нас он был другим, — она сказала это ровно, как всегда. — Я уже который раз это говорю, и мне самой это странно. Добрый был. Ни на шаг не отходил.

Не верить ей у меня не было оснований. Пульс она считала точно, и про соседа по берегу, думаю, тоже не ошибалась.

Причин такому я не видел. Удар головой? Так он без царапины. Голод? Он ел больше всех нас. Оставался плод с оранжевой мякотью, который он сам называл галлюциногеном, и ночь, после которой его «крутило». Отравления, которые крутят одну ночь и отпускают, я видел. Такого, чтобы телу полегчало, а человека внутри подменило, я не видел, и мне это не нравилось.

— Плечо у него, кстати, цело, — сказал я вслух. — Ушиб. Кость на месте, рука работает. Я смотрел на берегу.

— Он бы и не дал посмотреть, — тихо сказала Ольга.

— Не дал бы.

Над ямой шипел ящер. Жир с него капал в угли, от этого шёл белый и вкусный дым. Мне самому хотелось есть так, что живот подводило, и я это помнил всю ссору, от первого до последнего слова.

— Андрей, — Ольга подняла голову, — а что мы будем делать с ящером?

— Доведём до готовности, — я ответил не думая, потому что думать тут было нечего. — Потом я пробую, и через восемь часов его можно будет есть всем.

— Нет, — твёрдо сказал Женя.

Все повернулись к нему, и я тоже.

— Пробовать буду я, — он выговорил это чётко, как на диктанте. — Без тебя, Андрей, мы тут не выживем. Без меня вы спокойно продержитесь. Это логично.

Он впервые сказал мне «ты». Я заметил это уже после того, как заметил всё остальное.

Это было логично, и всё равно мне не нравилось. Гражданского я на пробу не поставлю, и всё.

— Женя, — начал я, — это не…

— Я согласна с Женей, — перебила меня Ольга, и голос у неё не сорвался. — Мне, как и ему, есть что терять. Есть кого терять, — она положила руку Диме на затылок. — Поэтому я тоже готова пробовать. Но не вы, Андрей. Лишний раз не рискуйте.

Дима под её рукой стоял тихо и смотрел на меня.

— Давайте голосовать, — Инна встала с гальки. — Кто за то, чтобы еду пробовал Женя.

Ольга подняла руку, за ней Дима, глядя на мать. Женя поднял свою, и это, видимо, считалось.

Я не поднял, и Инна тоже. Она стояла с опущенными руками и долго смотрела на мужа.

Потом она подняла руку. Последней.

— Всегда знал, что ты меня хочешь похоронить, — Женя ей улыбнулся, и улыбка у него вышла кривая.

— Всё для тебя, дорогой, — ровно ответила Инна. — Но тут ты прав.

Четыре руки против моей одной. На четвёртый день у промоины завелась демократия, а вместо флага у неё ящер на вертеле.

— Раз вы тут развели демократию, — сказал я, — тогда пробовать будем по очереди. И точка. Так честнее всего.

— Андрей, не спорь! — нахмурился Женя.

Я никогда не видел, как злится учитель русского языка. Оказалось, он краснеет пятнами и снимает очки.

— Я не дам съесть ни куска, — он держал очки в руке и тыкал ими в мою сторону. — Ни тебе, ни Инне, ни Ольге, ни Диме. Буду жевать сырое, если вы меня попытаетесь остановить. Я так решил. Я для лагеря больше ничего сделать не могу. Только таскать и есть. Остальное на тебе.

Он надел очки обратно. Руки у него дрожали, и очки сели криво.

Я посмотрел на него, потом на Инну. Инна на меня не смотрела.

Повлиять на это я не мог. Если он решил, он кусок себе вырвет из любых рук, и не бегать же мне по лагерю за взрослым мужиком, отбирая у него еду. А вырывать куски из рук у собственных людей, это и есть то, чего Леонид от нас ждёт.

— Так тому и быть, — кивнул я.

Женя выдохнул так, как будто отжался раз сто.

Дальше надо было работать, иначе лагерь так и сидел бы кругом у ямы и смотрел на ящера.

— Инна, вода и огонь на вас, — сказал я. — Ящер тоже на вас, до готовности: крутите, чтобы не сгорел. Как решите, что готов, зовите Женю. Женя, вы с Димой доделываете постели под скатом, доски туда, одеяло сверху, как высохнет. Ольга, вы при дяде, свисток у вас.

— А вы? — спросил Дима.

— А я иду делать то, что надо было сделать ещё позавчера.

— Что?

— Оружие.

Дима посмотрел на Зубочистку, прислонённую к скату, и на меня, и ничего не сказал. По его лицу я понял, что Зубочистку он не держал за оружие. Меня, похоже, держал.

Ящер шипел над ямой. Я взял четыре доски, те, что днём отложил под постели, и Женя посмотрел на это с лёгким ужасом, но промолчал. Доски постелям я верну, если останутся. Снял с рейки ещё мокрый кусок ткани и обломком отрезал от него полосу шириной в ладонь, по длинной стороне. Круг у ската я взял вместе с верёвкой: сам круг плавает и без неё, а верёвка мне нужна на другое.

— Женя, — сказал я, уже уходя. — Когда будешь есть кусок, ешь при мне. Восемь часов считаем с той минуты, как съешь, и я должен это видеть.

— Хорошо, — ответил он и опять поправил очки.

Чебу встал с гальки у ног Ольги и пошёл за мной, уже не хромая.

Я выбрал площадку у края промоины, в ста шагах от ручья, там, где лежал плоский камень, на котором раньше сушились спички. Отсюда был виден скат с дымом и спина Инны у ямы. Если что, я сразу услышу свисток.

Доски я положил рядком, а круг и ткань на них сверху. Чебу сел напротив столбиком и стал смотреть на это хозяйство.

Первые минуты я сидел на гальке и только думал.

Леонид представлял опасность для лагеря, пока чувствовал, что сильнее всех. И силой его было не взять. Дубиной по затылку, сзади, из-за ската? Дубина переломится, а у него на затылке не будет и шишки: я видел, как он бил ящера об камень и даже не поморщился. Силки на него ставить? Яму копать? На человека я такое делать не стану.

Да и не нужен он мне в яме. Он мне нужен в лагере, с его руками и его ростом, таскать щиты с берега и ночью дежурить у костра. В союзниках такой мужик стоил бы троих, и записывать его во враги я не хотел.

Значит, его надо чинить. Если не починится, придумывать что-то ещё, а это что-то я пока не придумал, так что отложил.

А вот без оружия я тут сидел уже четвёртый день, и это было не дело. Копьё из рейки с обожжённым концом годилось против рыбы. Гепа с волком ходили где-то тут, а теперь к ним прибавился ящер с гребнем, а про звук из леса я вообще молчу. В лес за едой с такой рейкой я не пойду. Дом из тента с открытой стороной от любого из них не спасёт.

Оружие, потом дом. Начинать с того, что проще и быстрее.

Проще всего дубина.

Я взял в руку короткую доску и покачал. Доска как доска, из обшивки чего-то: одна сторона у неё гладкая, другая шершавая. Длиной она была мне от локтя до кончиков пальцев и ещё с четвертью. Весила она всего ничего. Сама по себе такая доска бьёт больно, но без толку.

Тяжесть доске даёт камень. В ручье камней было как у дурака фантиков, и я выбрал плотный тёмный камень без трещин, который лёг в кулак. Одна сторона у него была плоская, и ею он садился на доску, как влитой.

Верёвку с круга я отвязал от обода. Вышло три метра тонкой синтетики, а такая не гниёт. Это была вся свободная верёвка на острове, и я заранее знал, что делю её на три дела, по метру на каждое: дубина и топор, а последний метр пойдёт на пращу. Метр отмерил от носа до вытянутой руки и перерезал обломком.

Я положил камень плоской стороной на торец доски и примотал крест-накрест, с оборотом вокруг доски после каждого креста. Каждый виток тянул до упора. Перед этим в ручье намочил веревку: мокрая синтетика после просушки у огня сядет и зажмёт сама. Сверху намотал полосу ткани, чтобы камень не ёрзал на витках. Концы верёвки связал двумя узлами подряд, и пальцы сделали это сами, пока голова вспоминала, как эти узлы называются.

Пробовать было не на чем, кроме бревна, которое лежало у площадки с первого дня. Я встал и, размахнувшись, ударил.

Бревно отозвалось глухо, а камень остался на месте. Доска гудела в руке.

Ударил ещё пять раз, с разных сторон. Камень не шелохнулся. Ладно, Кром, дубина у тебя есть.

Положил её сохнуть у костра, у самого кольца, ткань к огню. Чебу проводил её глазами.

С ветки над скатом в это время спустился Моргун.

Он спускался хвостом вперёд, вцепившись в кору, и был в этом похож на кота, который не умеет слезать с дерева, но очень хочет. Внизу он отряхнулся и посмотрел на меня, потом на остатки верёвки. Он боком пошел к ним.

Я не вмешивался. Интересно было, что он сделает.

Дошёл он до верёвки и, взяв конец в обе лапы, потянул на себя. Верёвка поехала.

Чебу повернул голову.

Я увидел это сбоку: большие глаза у него прикрылись, а две маленькие точки рядом с ними открылись и уставились на Моргуна. И Моргун замер. Так и стоял на задних с верёвкой в лапах, с приоткрытой пастью, и не моргал ни одним из четырёх.

Я протянул руку и вынул у него из лап верёвку. Он не возразил, да и вообще, кажется, не заметил.

Чебу отвернулся. Моргун моргнул и посмотрел на пустые лапы, потом на меня, и в глазах у него было такое недоумение, что мне стало его жалко. Он отошёл и сел.

— Не понял, да? — спросил я его. — Вот и я не понял. Но мне нравится.

Он посидел и подумал, а потом пошёл к ткани.

Чебу повернул голову. Моргун замер с тканью в лапах.

Я забрал ткань.

Так мы и работали дальше. Я делал топор, а Моргуны по очереди лезли к моим вещам, и Чебу их морозил, пока я забирал своё обратно. Они не понимали, что с ними происходит. Отойдя недалеко, они каждый раз сидели и думали. Потом лезли снова и выглядели так, как будто это случилось с ними впервые. Память у Моргунов была, по моим подсчётам, минуты на две.

Топор, дело другое.

Камень под топор я искал дольше, чем под дубину. Нужен был продолговатый, вдвое длиннее первого, и чтобы у него уже была одна тонкая сторона. Нашёл такой в воде у корня. Камень был тёмно-серый и тяжёлый, как топору и надо.

Я собирался его расколоть об плоский камень у площадки, тот самый, на котором раньше сушились спички. Камень был ровный, в полстола, и один его край торчал над галькой: это мне и было нужно. Я взял голыш и ударил его об этот край, острой стороной вниз.

Отлетела крошка. Голыш остался целым.

Ударил ещё, и на этот раз крошка отлетела с ноготь. Третий удар вообще ничего не дал, зато отдал в кисть так, что я помотал рукой.

Ну да. У людей это заняло пару тысяч лет, а я хотел за минуту.

Дело было в наклоне. Я бил прямо, а бить надо было вскользь, по краю, чтобы откалывалась пластина, а не крошка. Я переложил голыш и, поймав край под углом, я снял соскоб с бока.

Отлетела тонкая пластина с одним острым краем. Она упала на гальку и зазвенела.

Я поднял её и провёл острым краем по доске. Край взял, неглубоко, но взял.

Пластина была тонкая, на один удар. Мне нужен был кусок потолще, чтобы острый край держал удар. Я бил ещё раз десять, и из десяти сколов один вышел такой, как надо: в полкирпича, толщиной в палец у обуха и в ноль у кромки. Остальные девять лежали вокруг меня веером, и руки у меня были в ссадинах от этого веера, потому что острые края у сколов не только там, где мне нужно.

Кромку я дошлифовал. Насыпал на плоский камень мокрого песка из ручья и возил по нему сколом, как мама когда-то возила утюгом по простыне, вперёд и назад, по одному месту. Песок скрипел. Через сотню движений кромка перестала цеплять за кожу и начала её резать, а это мне и было нужно.

Теперь рукоять.

Вторую доску я расколол с торца обломком, как раскалывал рейку под острогу: вставил обломок в волокно и бил по нему камнем, пока доска не разошлась на две трети длины. В этот расщеп вошёл скол, острой стороной наружу, обухом внутрь. Я загнал его поглубже, пока доска не обжала его с двух сторон. Второй метр верёвки я намочил и обмотал им доску над камнем и под камнем, чтобы расщеп не разошёлся дальше. Поверх верёвки намотал ткань.

Получилось что-то среднее между топором из учебника истории и клюшкой. Я поднял его и посмотрел на свет. Клюшка.

— Это топор, — сказал я Чебу. — Запомни, как выглядит.

Чебу посмотрел и ничего не запомнил, потому что сзади к ткани подбирался Моргун.

И вот тут я заметил.

Чебу поворачивал голову не сразу. Первыми у него прижимались уши, за ушами начинали закрываться большие глаза, и когда они наполовину закрывались, открывались маленькие. Тогда Моргун и замирал. От ушей до Моргуна проходила секунда, может, полторы.

Моргун протянул лапу к ткани. У Чебу прижались уши.

— Пли, — сказал я.

Маленькие глаза открылись. Моргун замер.

Совпало. Сидя с топором на коленях, я смотрел на застывшего Моргуна и на Чебу, который его держал, и думал: один раз могло и совпасть.

Чебу отвернулся. Моргун оттаял, отошёл и сел. Через минуту его сменил второй, которому, видимо, рассказали, что там лежит ткань, а может, и не рассказали: у них беда с памятью.

Второй протянул лапу. Уши у Чебу прижались.

— Пли.

Моргун замер.

Два раза, а это уже кое-что. Чебу моргнул большими глазами и посмотрел на меня, как будто спрашивал, что это я тут командую.

А почему, собственно, нет?

Если у зверя есть команда, его можно научить. Собак при мне учили, и я даже участвовал. За команду собаке дают кусок. У меня кусков не было: рыбу съели, а ящер ещё не проверен. Личинки я берёг на зрение.

Тут ко мне и подошли Женя с Димой.

— Инна сказала, готов, — Женя держал в руках крышку от контейнера, и на ней лежал кусок мяса на два укуса. Снаружи он был серый, а на разрезе белый, значит, дошёл. — Я, как и договаривались, при вас. При тебе.

— Садись.

Сев на гальку, он посмотрел на кусок, потом на солнце, и откусил. Жевал долго. Дима сидел рядом и тоже жевал, только воздух.

— Курица, — выговорил Женя и проглотил. — Жёсткая курица без соли. Я думал, будет хуже.

— Ещё кусок?

— Весь.

Он съел весь. Я глянул на солнце: оно стояло над лесом, чуть выше деревьев, часа четыре. К полуночи восемь часов выйдут, и я их отсчитаю по луне, а утром Женя либо встанет, либо нет.

— Нормально? — спросил я.

— Нормально.

— Тогда к постелям. Если что-то не так, живот, голова, язык, сразу ко мне, не жди.

— Хорошо, — он поднялся и опять поправил очки. — Андрей, а это что?

— Топор.

Он с недоверием посмотрел на клюшку, но спорить не стал и пошёл к скату. Дима задержался.

— Можно, я посмотрю, как вы делаете?

— Нельзя. Ты с Женей, а он уже ушёл. Догоняй.

Он вздохнул и побежал догонять. Правило он помнил.

А я пошёл за лакомством.

На краю промоины, там, где галька кончалась и начиналась земля, рос куст. Я замечал его и раньше: он торчал из склона, на нём были мелкие ягоды, с горошину, а цвет у них был тёмно-красный. Пробовать их я не собирался: ягоды с чужого куста идут в список после рыбы с ракушками и уж точно после всего, что ходит.

Чебу обогнал меня и, встав на задние лапы, подтянул ветку. Ел он прямо с куста, одну за другой, и не морщился.

Вот оно. Зверь, который родился на этом острове, знает лучше меня, что здесь съедобно. Ему можно всё, что он найдет сам. Людям эти ягоды до пробы нельзя, и Диме я это скажу первым делом, пока он не увидел, как их ест Чебу.

Я нарвал горсть в карман. Ягоды были плотные, так что карман не промочат.

Чебу шёл за мной, не отставая.

Дальше пошло, как по учебнику.

Моргун полез к ткани. У Чебу прижались уши.

— Пли.

Моргун замер. Чебу отвернулся, и я на ладони протянул ему ягоду. Он взял её губами, не зубами, и съел.

Повторил ещё раз, от Моргуна до ягоды, всё по тому же кругу.

Потом ещё, и на пятый раз мне показалось, что уши у Чебу прижимаются уже на само слово. На шестой я был в этом уверен.

Карман за это время наполовину опустел, а Моргуны втроем сидели на гальке и смотрели на нас с таким видом, как будто им не досталось.

Топор тем временем сох у огня, и я его проверил. Встав над бревном, я примерился и ударил обухом вперёд, как бьют по колышку.

Камень сидел. Второй раз я ударил кромкой: камень провернулся в расщепе и встал поперёк.

Ну, Кром, кто тебе говорил, что первый блин выходит топором.

Я размотал обмотку, не выбрасывая ни витка, и посадил камень обратно, в этот раз подложив под обух сложенный вчетверо кусок ткани, чтобы камню было во что упереться. Витки легли туже, с перехлёстом, а последний я продел под предыдущие и затянул так, что побелели пальцы.

Я снова ударил кромкой по бревну, вполсилы. Камень сидел. Приложился со всей силы, и он всё равно сидел.

Тогда я взял из кольца ветку толщиной в запястье и, положив на бревно, рубанул. Три удара, и ветка легла двумя кусками.

Топор у меня был.

Я сел на гальку с топором на коленях и посмотрел на Чебу. Он сидел рядом и ждал ягоду, хотя Моргуна не было. Значит, можно пробовать.

Я взял его на руки, и он не стал сопротивляться. На сгибе локтя он лёг на спину, лапы кверху, и глядел снизу вверх всеми четырьмя.

— Вон Моргуны, — я кивнул на троих на гальке. — Пли их.

Чебу повернул голову.

Уши у него прижались, а за ними большие глаза сменились маленькими. Трое на гальке замерли разом, как по команде, один с поднятой лапой.

— Есть, — сказал я. — Дай пять.

Я подставил ладонь. Чебу посмотрел на неё, потом на меня и положил на ладонь ту самую лапу, которая утром была в шине.

Я дал ему ягоду. Он съел и снова положил лапу на ладонь. Видимо, решил, что лапа и есть команда.

— Нет, брат, — сказал я. — Лапа отдельно, Моргуны отдельно. Разберёмся.

Проверить бы это на ком-нибудь чужом, кто сам напрашивается. Эта мысль пришла мне в голову, и я не стал её гнать, но и записывать в список пока не стал. Закрепим, а там посмотрим, на ком это сработает.

Оставался третий метр верёвки и остаток ткани.

Пращу я делал в детстве, в деревне у бабки, и за неё мне доставалось. Сложив ткань вдвое, в три пальца шириной, я продел в оба конца верёвку, разрезанную пополам, и завязал.

Один конец надел петлёй на запястье, другой оставил свободным: его при броске отпускаешь. У ручья набрал в миску гладких камней, чтобы входили в кисет.

Первые камни летели в заслон и в кусты. На десятом ствол над лагерем получил по коре, и я услышал, как стукнуло. Бросал я шагов на десять, не дальше, и то в дерево. До волка так не добросить, зато можно отогнать.

Запястье к этому времени у меня было в синяке: петля била по нему на каждом броске. Ладони были чёрные от камня и в ссадинах, а спина после шлифовки на плоском камне не разгибалась. Я посмотрел на всё это и остался доволен. Последний раз так было, когда загорелась спичечная пыль.

Солнце ушло за лес. Леонида в лагере ещё не было, и я стал думать, куда всё это деть.

К скату нести было нельзя. Под скатом спит Леонид, и топор у его изголовья мне не нужен. Прятать у себя под боком или под настилом тоже не годилось: он увидит, и разговор у ямы повторится, только уже про топор.

Дубину, топор и пращу я завернул в остаток ткани. Миску с камнями оставил на площадке, камни у ручья никого не удивят. У края площадки, где галька лежала толстым слоем, я разгрёб её руками по локоть, положил свёрток и засыпал. Сверху положил плоский голыш с белой полосой, чтобы утром найти своё место.

Зубочистку я оставил у ската, где она стояла всегда. Пустой угол заметнее полного.

Чебу смотрел, как я засыпаю свёрток, и косился на карман.

Леонид пришёл с ручья в сумерках, когда Инна уже сняла ящера с огня и положила на поднос.

Пришёл он спокойный. Это первое, что я увидел: шёл он ровно, держа руки свободно, и плечо у него под синяком двигалось как здоровое. На нас он не смотрел, только на поднос.

Ящер лежал целый, без единого откушенного куска, если не считать того, что ушло Жене. Леонид это увидел, и лицо у него дрогнуло, то ли в усмешке, то ли наоборот.

Подойдя, он взял ящера за заднюю ногу и просто оторвал её, с хрустом, как ножку у варёной курицы. Сел с ней между настилом дяди и дверью, на своё место на лопухах, и стал есть.

Никто ему слова не сказал. Я тоже.

Съев всю ногу и обсосав кости, он сложил их аккуратно рядом с собой на лопух. Потом повернулся на бок и заснул. Я слушал, как он дышит. Дышал он ровно и глубоко и во сне не ворочался.

Выходило, что ящер проверен на нём второй раз за день, и на Жене первый, но по правилу до утра его больше никто не ел. Ольга с Димой смотрели на поднос, и я понимал их обоих: у меня у самого подводило живот. Я накрыл поднос крышкой от контейнера и отодвинул к скату.

Перед самой темнотой я расписал караул, вслух, чтобы слышали все.

— Сменяемся вчетвером: первым дежурю я, за мной Инна и Женя, а Ольга последняя. Ольга, вы сидите, ходить вам не надо, если что, свистите и всех будите. Свисток переходит тому, кто дежурит, из рук в руки, вместе со сменой.

— А я? — спросил Дима.

— А ты спишь.

— Я могу не спать. Я вчера почти не спал.

— Вот поэтому и спишь, — я сел перед ним на корточки. — Тебе сколько?

— Восемь, — он подумал. — Почти.

— Ну вот. Пока спи и расти, а в карауле нам нужны большие.

Посмотрев на Леонида на лопухах, он понял, кто у нас большой, и больше не спорил.

— Леонид не дежурит, — добавил я, и объяснять ничего не стал. Все и так поняли.

Лагерь по-хорошему надо было охранять круглые сутки, днём тоже. Днём мы расходимся: кто на берег, кто к ручью, и в лагере остаются дядя на настиле и Ольга с мальчиком. Пока Ольга никуда не ходит, она и есть дневной караул, со свистком и с огнём. На сегодня меня это устраивало. На будущее я записал: караул днём, когда Ольга встанет на ноги.

Женя сел рядом со мной у огня, когда я проверял, как сохнет топор.

— А завтра что? — спросил он. — Я к тому, что лучше распределиться заранее. Я учитель, я без плана плохо работаю.

— Я дальше делаю оружие: нормальное копьё из доски и щит с палубного настила, их там штук десять качается. Вы с Инной копаете яму под еду.

— Яму?

— В тени, под большим деревом у промоины, и копать по пояс, а лучше глубже, чтобы еда в ней лежала до вечера и не протухла.

— Холодильник, — обрадовался Женя.

— Погреб. Холодильника не будет, — я положил топор к огню другим боком. — Я сам поначалу думал: чем глубже, тем холоднее. Это дома так. Здесь на метре земля тёплая, как воздух, и на двух будет такая же. Холод в яме даёт тень, сырой песок на дне и мокрая тряпка сверху: пока тряпка сохнет, она тянет тепло из ямы. Градуса три-четыре выиграем, может, пять. На день хватит. На два уже нет.

— А впрок? — Инна подошла и села с другой стороны. — Если рыбы будет много или ящеров.

Вопрос был правильный, и я его сам себе задавал ещё днём, на площадке, пока возился с дубиной и топором.

— Соли у нас нет, — ответил я. — Море рядом, соль можно выпарить из воды, это просто: воду в посуду и на огонь, пока не останется белое. Только посуда на огонь у нас одна, ведёрко, и в нём мы варим. Контейнер и канистры в огонь нельзя, потекут. Соль будет, когда найдём вторую такую посуду.

— А сушить? На солнце? — Женя показал на поднос.

— Без соли и в такой сырости рыба пропадёт раньше, чем высохнет. Дома, в сухом месте, вяленая рыба это нормально. Тут воздух мокрый, я по тенту вижу: он за ночь не сохнет.

— Тогда что? — спросил Женя.

— Дым. Дрова у нас сырые, дым от них густой, я его три дня проклинаю. Рыбу на прутья, прутья над кольцом веток, где дым идёт гуще всего, и полдня в дыму. Копчёная держится дня два-три, а то и больше, если дым ровный. Пробовать будем на рыбе, если завтра у корня опять набежит.

Инна кивнула.

— Итого, — она посчитала на пальцах, — яма на день, дым на три, а соль уже потом.

— Так и запишем, — сказал я.

Женя засмеялся, первый раз за день, и пошёл к постелям. Инна осталась: её смена была второй, после моей.

Ночь прошла. Я отсидел свою смену, глядя на лес, и передал свисток Инне. Лёг на гальку и заснул, не успев подумать о Леониде. Проснулся я от того, что Ольга тронула меня за плечо и протянула свисток обратно: её четвёртая смена кончилась с рассветом.

Утро началось с Жени.

Он сидел у ямы в очках и ел ящера. Жив, значит.

— Восемь часов вышли в полночь, — сказал он. — Я их честно досидел, а там уже и моя смена подошла.

Живот с головой у него не болели, и язык был на месте: он мне его показал. Я осмотрел его сам и ничего не нашёл.

— Ящер съедобен, — сказал я всем.

Следующим ел я, как договаривались: по очереди. Мясо было жёсткое и без соли, и я съел три куска подряд, не замечая вкуса. Потом ели все. Оторвав вторую ногу, Леонид сел с ней на корточки у ямы и, судя по всему, был доволен. Чебу досталась голова, и он утащил её под скат.

— Я на берег схожу, — сказал Леонид, дожевав. — За досками.

Я посмотрел на него. Он смотрел на поднос.

Отпускать его одного на берег мне не хотелось, как и брать с собой. Держать в лагере я его не мог: он не Дима. Доски нам были нужны, а он принесёт за одну ходку столько, сколько мы с Женей за три.

— Идите, — сказал я. — Доски и щиты, а второй шезлонг, если осилите.

— Осилю.

Он встал и пошёл, босиком и без воды. Я поставил ему про себя плюс и минус сразу и решил, что итог подведу вечером.

Женя с Инной взяли дверцу вместо лопаты и ушли к большому дереву над лагерем, в тень. Дима взял острогу и посмотрел на меня.

— К корню, — сказал я. — Я пойду с тобой и буду рядом. Чтобы я тебя видел каждую минуту.

— Хорошо.

— И если что-нибудь синее, ты…

— Не ем. Я помню.

Рыба была у корня. Я видел со своего места, как Дима стоит над водой, замерев, и уже в десятый раз бьёт острогой. За утро он взял пять штук. Меньше семи, больше трёх, значит, место живое, но выгребать его каждый день нельзя, а надо давать отдохнуть. Запруду ниже корня я решил разобрать до конца, пусть рыба ходит.

Когда Леонид скрылся за поворотом, я откопал свёрток под голышом и разложил дубину с топором на площадке, под рукой. Потом расщепил третью доску вдоль, по волокну, и получил брусок на копьё.

Копьё выходило нормальным и тяжёлым. Остриё я обожгу в углях и доточу о камень, как топор. Зубочистка рядом с ним и будет выглядеть зубочисткой.

Я как раз строгал остриё обломком, когда из промоины вышел Женя.

Шёл он странно: шаги ровные, а куда деть руки, не знал. Остановился, не дойдя до меня, посмотрел на копьё, потом на меня.

— Андрей.

— Что такое?

— Даже не знаю, как это назвать, — он снял очки и протёр их краем майки, хотя они были чистые. — Пойдём. Мы там кое-что нашли.

Я воткнул копьё остриём в гальку и пошёл за ним.

— Дима, брось острогу, иди за мной, — крикнул я.

Он пошёл.

Дерево над лагерем стояло там же, и тень под ним была такая же густая. Инна ждала на краю ямы, с чистыми, как ни странно, руками, и не копала. Яма была всего по колено, зато широкая: метра полтора в поперечнике. Дверца лежала рядом на земле.

— Мы копали, — выговорил Женя, — и дверца ударилась обо что-то. Я думал, корень. Это не корень.

Я подошёл и посмотрел в яму.

На дне, в сыром тёмном песке, лежали пять круглых камней с кулак. Они были похожи на голыши из ручья, только светлее. Лежали они вразброс, как будто их кто-то рассыпал и присыпал.

И они светились.

Днём, в тени ямы, это было видно: ровный белёсый свет, без мерцания, как от лампочки под матовым стеклом. Светили они неярко, как раз настолько, чтобы на дне стало светлее, чем положено.

Я присел на край ямы, напротив Инны. Женя встал у меня за спиной, а Дима рядом с ним.

Тепла от них не шло, и запаха тоже. Я проверил, не трогая: наклонился ближе, и ничего. Лежат и светятся.

Плесень, которая светится? Такое бывает в пещерах. Краска, смытая с чего-то в воде и впитавшаяся в камень? Или что-то местное, вроде личинок с их зрением, только в камне.

— Трогать будете? — спросила Инна ровным голосом.

— Посмотрю.

Я протянул руку к ближнему камню.

Удар в грудь был такой, как будто меня толкнули ладонью, только ладонь была в полстены. Вскрикнуть я не успел.

Ноги оторвались от земли. Я полетел и врезался спиной в ствол дерева.