Глава 17

Ствол оказался твёрдым. Моя спина соврать не даст.

Сознания я не терял. Я сидел под деревом, упираясь затылком в кору, и дышал. Дышать получалось, но каждый вдох отдавал в грудину.

— Дядя Андрей! — Дима подбежал первым. — Вы полетели!

— Я заметил.

Женя подошёл следом и протянул руку. Я на неё опёрся и встал. Ноги держали, и в голове не плыло. Спина ныла там, где я приложился о дерево, но я сразу проверил позвоночник, пальцы на ногах шевелились, и в поясницу не стреляло. Жить можно.

Я посмотрел на грудь. Красноты не было, и ожога тоже. Кожа как кожа, а под ней болело так, как будто меня толкнул кто-то очень большой и очень вежливый.

Толкнул камень. Или не камень, а что-то, что в нём сидело. Я глянул на яму. Пять голышей лежали в сыром песке там же, где лежали, и светились так же ровно.

— Вы живой? — спросила Инна с того края ямы.

— Живой. Внутри, похоже, всё на месте.

Она смотрела на меня дольше, чем нужно, чтобы убедиться, что я стою. Потом сказала ровным голосом, каким называла пульс:

— У вас на руке пятно. Оно стало темнее.

Я опустил глаза на левое предплечье.

Пятно было там же, с внутренней стороны, и не выросло. От него тонкими ниточками шли лучи, как и раньше. Луч к запястью стоял на косточке и дальше не пошёл: это я проверил в первую очередь. Но само пятно стало чернее. Два дня назад оно было просто чёрным, а теперь чернота загустела, как будто её подновили.

Ё-моё.

За ящером и всем, что было до этого, со всеми этими спасениями, я про него забыл и два дня не смотрел. А оно никуда не делось и сидело на руке, пока я не протянул её не туда.

И Инна его видела раньше. Иначе откуда «стало темнее».

— Что это? — спросила она.

— Не знаю, — я просто опустил руку. — Увидел уже здесь, на острове.

— Оно у вас с первого дня?

— С первого утра.

Это была правда, и Инне она ничего не объясняла. Как, впрочем и мне тоже.

Женя стоял рядом и, поправляя очки, смотрел то на мою руку, то на яму. Я видел, как он подбирает слова.

— Я, возможно, скажу глупость, — выговорил он. — Но волк. Он ходит за нами. Ты говорил, он ходит за людьми, но никого не тронул. А если он ходит не за людьми, а за этим? За нами он не ходил.

Он кивнул на мою руку.

Я открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Об этом я не подумал. Волк две ночи лежал у гальки и смотрел на лес, а от огня отходил ровно на три шага. От огня. Или от меня?

— Может быть, — сказал я. — Версия не хуже других.

Версию я положил в голове туда же, куда клал всё, на что сейчас не было времени: рядом с кольцом на лапе Чебу и с дядиным ключом. Там уже набралось много. Волк подождёт. Камни лежали в двух шагах, и один из них только что меня ударил.

— Странно, — сказала Инна.

— Что?

— Что вас так отшвырнуло. Мы их дверцей ворочали. Женя дверцей по ним ударил, потом мы их откопали, Женя положил рядом дверцу. И ничего.

Я посмотрел на дверцу из лёгкого пластика. Она лежала у края ямы, и никуда её не отбросило.

— Дверцей, — повторил я. — А руками?

— Руками мы не трогали, — Женя снова поправил очки. — Мы вас ждали.

Вот это правильно. Этому их научил я, и хоть это сработало.

Значит, так. Камень бьёт меня, когда я тяну к нему руку. Дверцу он, может, и не бьёт, но дверца не жаловалась. Про других неизвестно, потому что другие не трогали.

Это надо было проверить. Проверять на себе второй раз мне не хотелось: кирпич в груди был ещё тут. На других хотелось ещё меньше. Но по-другому было никак.

— Женя, — сказал я. — Ты сейчас возьмёшь камень. Один, ближний. Я буду стоять сзади и держать тебя за пояс. Если тебя потянет, я дёрну назад. Если ударит, я тебя поймаю. Понял?

— Понял, — он сглотнул. — А если сильно ударит?

— Тогда ты отлетишь в меня, а я в дерево. Дерево я уже проверил. Оно выдержит.

Он не засмеялся, но плечи у него опустились. Это было лучше, чем ничего.

Встав у него за спиной, я взялся за ремень шорт и упёрся ногами в песок. Дима отошёл к дереву сам, без команды. Инна осталась на своём краю ямы и смотрела.

— Давай, — сказал я.

Женя присел и, протянув руку, взял камень.

Ничего.

Он держал голыш на ладони, и тот светился так же ровно, как на дне. Женя повернул его и посмотрел с другой стороны.

— Холодный, — сказал он. — Обычный камень, как из ручья, только вроде легче.

— Легче?

— Мне так кажется. Я не уверен.

— Клади обратно.

Он аккуратно положил камень на место, обеими руками. Я отпустил ремень. Ладони у меня были мокрые.

— Теперь я, — сказала Инна.

— Инна, подождите.

— Вы хотели проверить на двоих. Проверяйте.

Она уже обходила яму. Я встал за ней, а Женя рядом со мной, и мы оба взялись за неё. Она присела и взяла соседний камень.

Опять ничего.

— Холодный, — подтвердила она. — Пульса нет.

Я не понял, шутит она или нет. По лицу было не разобрать. Она положила камень и встала, вытирая руку о бедро.

Двое взяли и положили, а меня впечатало в дерево.

— Они реагируют только на меня, — сказал я вслух, потому что молчать об этом было бы глупо: все и так видели.

Женя кивнул. Инна посмотрела на мою левую руку и ничего не сказала. Этого тоже было достаточно.

Камень меня толкнул, и пятно потемнело. Раньше я думал о каждом по отдельности, а теперь они сошлись, и что у них общего, я не знал. На этом теле пятно было с первого утра. Камни лежали в земле. Из всех на острове они не подпускают одного меня. Из-за пятна? Или из-за тела, которое мне досталось? А может, дело во мне самом?

Версий было три, и ни одна мне не нравилась.

Ладно, Кром. Что с этим делать прямо сейчас?

Ничего. Я не знал, что это, и лезть к ним второй раз было бы такой же глупостью, как лезть к ящеру без палки. Камни не греют и не бегают, так что пусть лежат.

— Камни не трогаем и не выносим, — сказал я. — Яму оставляем как есть и смотрим, что с ними будет через день или два. Погреб копаем в другом месте.

— Где? — спросил Женя.

— Здесь же, в тени. Шагов десять отсюда, вон туда, — я показал на место, где тень дерева ещё держалась, а корни уже не должны были мешать. — По пояс, как договаривались.

Дима подошёл от дерева.

— Дядя Андрей, а можно мне потрогать? Один раз.

— Нет.

— Я осторожно, — пообещал он.

— Нет. Ты видел, что было со мной. Тебя отбросит дальше.

Он посмотрел на яму так, как смотрят на витрину, где лежит то, что нельзя трогать, и отошёл.

Пока я говорил, Чебу подошёл к яме. Он не торопясь обошёл край, и сунул нос к самому песку. Все четыре глаза у него смотрели вниз. В яму он не полез. Постоял и фыркнул своё «чбу», а потом пошёл в сторону промоины, к кусту.

Ягоды. У него нашлись дела поважнее камней.

Я проводил его взглядом.

— Копайте, — сказал я Жене и Инне. — Я в лагерь. Надо предупредить остальных, пока кто-нибудь не пошёл сюда посмотреть, что это мы тут нашли.

Я пошёл вниз по склону. Грудь болела на каждом шаге, спина на каждом втором. На пятно я больше не смотрел. Светлее от этого оно бы не стало.

Леонид был в лагере.

Он сидел босой на гальке у ската, зажав канистру руками, и пил из неё, запрокинув голову. Рядом лежали три доски и сложенный второй шезлонг. Принёс он их босиком и без воды, туда и обратно, так что я бы на его месте тоже первым делом присосался к канистре.

Ольга с двери смотрела на меня так, как будто уже знала, что я скажу. Дядя лежал на настиле. Чебу у его головы не было: он ушёл к ягодам.

— Все слушаем, — сказал я и не стал садиться. — В яме под деревом камни. Пять штук, они светятся. Я потянул к ним руку, и меня отбросило в дерево. Женя с Инной берут их спокойно. К яме не подходить. Дима, тебе к камням не прикасаться вообще, ни пальцем.

— Я понял, — доложил Дима. — Я же там был.

— Вот и напоминаю.

Леонид опустил канистру.

— Светятся, — повторил он.

— Светятся.

— Покажи.

Я мог бы сказать «нет». Но камни лежали под деревом над лагерем, и запретить взрослому мужику на них посмотреть я не мог. С запретами для него я решил подождать до вечера.

— Пойдёмте, — сказал я. — Дима, ты тоже. Руки за спину и держи так, пока мы не уйдём.

— Я могу просто не трогать.

— Можешь. А руки все равно за спину.

Он сразу убрал руки за спину, ещё у ската, и так и шёл всю дорогу, как конвоируемый. Леонид шёл впереди, не оглядываясь.

Женя с Инной уже копали по очереди, в десяти шагах от старой ямы. Новая яма была пока по щиколотку. Женя разогнулся, увидел Леонида и не выпустил из рук дверцу.

Леонид подошёл к старой яме и долго смотрел вниз. Потом присел и не спросив взял камень. Он подержал его на ладони, покатал и, поднеся к лицу, посмотрел.

Ничего. Третий человек, и ничего.

— Холодный, — сказал он и положил камень обратно. — Ты уверен, что это камень тебя толкнул?

— Я уверен, что меня толкнуло, когда я потянулся к нему. Больше там никого не было.

Он выпрямился и посмотрел на меня сверху вниз. На мою левую руку он не смотрел, но пятно я всё равно прикрыл правой ладонью. Сам не понял зачем.

— Отойдём, — сказал он.

Мы отошли к стволу, туда, где я сидел утром. Женя за спиной снова заскрёб дверцей. Дима стоял на краю ямы с руками за спиной и смотрел на камни, как на новогоднюю ёлку.

Леонид говорил негромко, глядя в лес, мимо меня.

— Ты же понимаешь, что остров не наш?

— Магический, да.

— Магический. Слово-то какое выбрал. Мы в параллельной вселенной, парень. В другом мире. Понимаешь?

— Или на Земле есть остров, про который никто ничего не знает, — сказал я. — С магией и с другими зверями. Такое тоже может быть.

— С чего ты взял?

— Луна.

Он повернул голову.

— Луна на небе та же, что дома, — сказал я. — Я на неё смотрел четыре ночи. Если бы нас занесло в другой мир, луна была бы другая. Или её совсем бы не было. А она та. Значит, исключать ничего нельзя.

Больше у меня ничего и не было, одна эта луна. Я сжал зубы так, что заныло под ухом, и разжал. Леонид этого не видел: он опять смотрел в лес.

— Я пойду смотреть остров, — сказал он.

— Один?

— А кто со мной пойдёт?

— Никто, — сказал я. — Поэтому и не надо. Один, без оружия и без воды в дорогу: это глупая затея. Если идти, то хотя бы вдвоём и когда здесь будет на что опереться. Сначала лагерь, потом походы.

— Ты мне указываешь?

— Я говорю, как есть.

Он повернулся ко мне всем телом, и я снова увидел, насколько он больше. Плечо, в которое вчера вцепился ящер, двигалось как здоровое: ушиб такой силы за ночь не проходит, а у него прошёл. Ещё одна странность в тот же список.

— Я видел твоё оружие, — сказал он. — Четыре штуки лежит у ската. Так что оно есть.

— Есть. И никто никуда с ним не пойдёт, пока мы не будем уверены в своих силах. В лагере двое лежачих и ребёнок. Хотите идти один, воля ваша: уходите, держать вас никто не станет.

Я сказал это ровно и руки держал опущенными. Сердце стучало в горле, но это было моё дело, не его.

Он молчал. Потом сплюнул в сторону.

— Я принимаю твои правила, парень. Потому что одному тут не выжить, я это понял. Принимаю. Но не все.

Он пошёл вниз мимо ската к ручью, как вчера.

Я спокойно смотрел ему в спину. Таких я уже видел: через день или через три он сдастся, потому что в темноте у ручья долго не просидишь голодным. Только от того, что он сдастся, своим он не станет, и чего ему для этого не хватает, я не знал.

— Дядя Андрей, можно руки? — спросил Дима.

— Можно. Пошли в лагерь.

Ольга ждала.

— Андрей, — начала она, пока я ещё садился на гальку возле двери, — что это за камни? Дима говорил, что-то под деревом. И ещё, — она посмотрела на мою левую руку, — что у вас с рукой?

Выходит, все видели и молчали, а я ходил и думал, что пятно моё личное дело.

— Камни светятся. Я к ним протянул руку, и они меня оттолкнули. Остальные берут спокойно. Что это, не знаю. А это, — я повернул предплечье к ней, — у меня с первого утра здесь. Что это, тоже не знаю.

— Больно?

— Нет.

— А вы врачу показывали, — она сбилась и замолчала. — Я глупость спрашиваю.

— Спрашиваете правильно. Врача нет. Поэтому ногу вашу я сейчас посмотрю сам, как умею. Давайте колено.

Колено выглядело лучше: отёк наполовину сошёл, и кожа вокруг разбитого места подсохла. Я согнул ей ногу. Она зашипела, но дала согнуть, а разогнула уже сама.

— Встать сможете? — спросил я.

— Если за что-то держаться.

— Держитесь за меня.

Она встала, опираясь на моё плечо, и простояла десять секунд, я считал. На одиннадцатой нога у неё подогнулась, и я посадил её обратно.

— Ходить рано. Стоять уже можно. Завтра постоите дольше.

— Дима слушался? — спросила она.

— Слушался. Всё, как договорились.

Я достал свисток из кармана и отдал ей. Она вернула его мне на рассвете, а днём он нужен был ей больше, чем мне: я ходил, а она сидела.

Потом я пересел к дяде.

Он лежал: дышал ровно и глотал, когда Ольга поила. Я положил ладонь ему на лоб. Лоб был тёплый, как у любого, кто днём лежит под скатом. Повязка на затылке была сухая, и узлы из волос держали, так что перевязывать я не полез. Я поправил ему голову на полотенце и сел на пятки.

Пятый день он лежит и пьёт по счёту. Так долго просто так не лежат. Что-то происходило у него внутри, а что, я не видел.

— Андрей, — Ольга снова, тише. — Если мы здесь надолго. Я не знаю, насколько, но надо же как-то обживаться. Скат, он же от дождя, а если дождь будет сильный? Дима же тут, — она не договорила.

— Я думал об этом.

Я и правда думал. Всё, что можно построить на берегу из досок и тента, будет шалашом, пусть крыша у него выйдет и без дыр. Зверю, который убивает ящера, шалаш не преграда. Для настоящего дома нужен камень или кирпич, а лучше готовая скала с дыркой: пещера с одним входом, который можно заложить.

— Нужно что-то каменное, — сказал я. — Пещера подошла бы. Но чтобы её найти, надо идти по острову, а идти пока не с чем: воды в дорогу мало, а обуви нет совсем. Еда и вода в первую очередь, а поиски после.

— Это долго?

— Столько, сколько надо.

Она кивнула. Ответ ей не понравился, но спорить было не о чем.

Вечер прошёл в делах, и я его почти не заметил.

К закату Женя с Инной добили яму по пояс и на дно положили веток с листьями, подсохших у костра. Инна сварила всю рыбу, пять штук, в два приёма: две мы съели, а три остались на завтра, и остатки ящера с подноса пошли туда же.

— Леонид, — сказал я, когда он пришёл от ручья, — сложите, пожалуйста, еду в яму. Рыбу и ящера. Сверху дверцу и камень.

Он посмотрел на меня и, помолчав, пошёл. Сложил он всё сам и аккуратно: рыбу положил на лист, ящера рядом, а потом закрыл дверцей и придавил камнем, не сказав ни слова.

Это была первая просьба, которую он выполнил без спора. Заметил это, похоже, один я.

Посуды для второго кипятка так и не было: Леонид принес с берега одни доски. С солью приходилось ждать.

Как и вчера, я расписал караул на ночь. Леонид не дежурил. Дима спал.

Я лёг последним и перед сном сходил к яме. Дверца лежала на месте, и камень на ней тоже. Из-под неё ничем не пахло.

Хорошо. Завтра утром не надо будет варить еду заново.

Утро началось с Димы. Позавчера он кричал про еду, а сегодня пришёл тихо.

Я сидел у костра и подкладывал ветки, а Женя делал вид, что ему не хочется есть, и у него плохо получалось. Инна грела воду. Завтрак был в яме, в двадцати шагах.

— Дима, сходи за едой, — сказал я. — Я отсюда смотрю.

Яма видна от ската, и я смотрел ему в спину всю дорогу.

Он вернулся с пустыми руками.

— Холодос пустой, — доложил он.

— Какой холодос?

— Яма. Дядя Женя её так назвал. Там ничего нет.

Леонид поднял голову от канистры.

— Ты чего врёшь? — сказал он Диме.

— Я не вру.

— Я вчера сам туда всё сложил, своими руками.

— А сейчас там ничего, — Дима не отступил. — Дверца сдвинута, камень на земле.

— Мой сын никогда не врёт, — сказала Ольга со своей двери, не повышая голоса.

— Такого не может быть, — выговорил Женя и встал. — Еда не может сама, — он не нашёл слова.

Леонид тоже встал. Он сделал два шага к Диме и уже тянул руку к плечу: Дима был в плавках.

— Ты чего врёшь, сукин сын! — рявкнул он.

Я встал между ними, и его рука остановилась у моего плеча.

Я его не толкал и не хватал, а просто встал, и Дима оказался у меня за спиной, а Леонид передо мной, так близко, что я видел щетину у него на горле. Он был выше меня на голову и шире в полтора раза и нависал надо мной, а я стоял и ждал.

Руки я держал опущенными. Обломок был за поясом, и я о нём помнил, но на своего я бы его не вытащил.

— Пацан врёт! — сказал он мне в лицо.

— Вот сейчас и проверим, — ответил я. — Все идём к яме. Все.

Он смотрел на меня сверху. Я не моргнул, потому что моргать было нельзя, и ещё потому, что я злился. Орать на него было нельзя, уступать тоже. Оставалось стоять.

Он отступил на полшага первым, и этого хватило.

— Пошли, — буркнул он.

К яме пошли все, кроме Ольги и дяди. Дима шёл рядом со мной, не отставая ни на шаг.

Яма была пустая.

Дверца была сдвинута наполовину, а камень валялся рядом на земле, как Дима и сказал. Ветки на дне лежали ровно, и на них ничего не было.

— Не может быть, — Леонид присел на край. — Я же сюда клал, вот сюда: рыбу на лист, а ящера рядом.

— Я видел, как вы клали, — сказал я. — А сейчас пусто. Значит, кто-то взял.

— Либо съел, — сказал Женя. — Какой-нибудь зверь.

Я медленно обошел кругом яму, глядя под ноги.

Зверь царапает край когтями, когда лезет вниз и выбирается наверх. Земля из ямы была бы разбросана, а кости от рыбы лежали бы здесь же, потому что зверь ест там, где нашёл. Края были чистые. Сухой рыхлый песок под деревом следа не держит: это я видел ещё вчера, когда мы тут топтались впятером и ни одного отпечатка не осталось.

И дверца лежала не так, как после зверя: зверь бы её перевернул или подрыл сбоку, а эта была сдвинута в сторону ровно, как сдвигают рукой.

— Следов зверя нет, — сказал я. — Были бы отметины на краях и земля раскидана. А тут чисто.

— Змея? — спросила Инна. — Змея следов не оставляет.

— Может, и змея, — ответил я. — Но столько рыбы она бы не унесла. Она бы её заглотила и лежала здесь же до завтра, переваривала. А змеи тут нет.

Я посмотрел на Моргунов. Трое сидели на гальке ниже, у самого ската, и моргали. Эти таскали всё, что плохо лежит. Но они таскали мелочь: крышку, прутик. Рыбу целиком им не поднять, а дверцу с камнем и подавно.

— Кто-то украл, — сказал я. — Кто, не понимаю.

Леонид молчал. Он смотрел на пустые ветки на дне, и я не мог ничего прочитать у него на лице.

— Эту ночь я просижу здесь, — сказал я. — Посмотрю, кто ходит. Вечером снова положим еду. Караул у костра как обычно, со свистком. Я у ямы.

— Один? — спросила Инна.

— Пока один.

Мне это не нравилось. Ночью, когда у костра сидел человек со свистком и не спал, кто-то дошёл до ямы в двадцати шагах от него и унёс еду из-под дверцы, и никто ничего не услышал.

Дозор ночью будет усиленный. Это я решил ещё до того, как мы вернулись к скату.

День прошёл быстро: у всех были дела.

Женя и Инна ставили себе шалаш рядом со скатом: воткнули две доски в землю наклонно, одну на другую, а сверху накидали веток с листьями, какие нашлись. Получилось низко и криво, но Инна туда залезла и вылезла.

— Нормально, — сказала она.

Леонид, глядя на них, молча взял две оставшиеся доски и поставил такой же себе, чуть поодаль. Никто его не просил.

Мы с Димой сходили к корню и взяли две мелкие рыбы.

— Хватит, — сказал ему я. — Корень надо беречь.

Я достругал брусок на копье до острия и обжёг его над углями, поворачивая, пока он не стал тёмным и твёрдым. Копьё вышло тяжелее зубочистки и длиннее, как раз на ящера. Я поставил его к скату, пятым.

К яме с камнями я ходил один раз, в полдень. Камни лежали и светились. На меня не бросались. Я к ним не тянулся.

Дядя застонал, когда солнце уже клонилось к лесу.

Услышали все, Ольга первой, я вторым: негромкий стон, потом второй, и тот тянулся дольше. Я бросил копьё и пошёл, и остальные за мной.

Он метался и мотал головой по полотенцу, и губы у него были сухие. Глаза он не открывал, но говорил.

— Воды, воды, дайте мне воды!

Голос был слабый и хриплый, но все слова я разобрал. Ольга уже протягивала бутылку. Я приподнял ему голову и дал глотнуть. Он захлебнулся, потом глотнул ещё, и дальше я давал понемногу, с паузами, чтобы он не закашлялся.

Он затих, и я опустил ему голову на полотенце. Дыхание у него выровнялось.

Инна присела рядом и долго держала ладонь у него на лбу. Потом убрала руку и сказала:

— Жар.

— Сильный? — спросил я.

— Градусника нет. Утром был тёплый. Сейчас горячий.

Я тоже положил руку. Горячий. Вчера я списал это на духоту под скатом. Сегодня списывать было не на что.

Я проверил повязку на затылке: она была сухая, и из-под узлов ничего не текло. Значит, не рана. Или рана, но внутри, куда я не загляну.

— Мокрую тряпку на лоб, — сказал я Ольге. — Менять, как нагреется. Поить чаще, по глотку, без счёта. Если снова будет просить, давать.

— Что с ним? — спросила она.

— Не знаю.

К вечеру снова в яму положили еду: две варёные рыбы на лист, а сверху дверцу с камнем. Инна повторила всё, как было вчера, чтобы вор, если он придёт, нашёл еду на тех же местах.

— В засаде сижу я, — объявил я у костра. — И Леонид.

Леонид поднял на меня глаза. Я ждал спора.

— Ладно, — сказал он.

Кивнув, я достал из-за пояса пакет и развязал двойной узел. Личинок я высыпал на ладонь и начал считать.

Пятнадцать.

Я пересчитал дважды, потому что от этого числа зависело, сколько мы будем видеть ночью. Пятнадцать белых личинок были мельче первых: со дна гнилухи, которую мы выбрали до трухи, а других гнилух я не нашёл. На двоих, по шесть на каждого, уходило двенадцать. Оставалось три.

Три личинки, это пятнадцать минут зрения на весь остров, если считать по пять на штуку, и больше взять негде.

Я сидел с ними на ладони и думал, стоит ли оно того: одна ночь ради одного вора. Можно было сидеть у ямы без всякого зрения и броситься на шорох, но в темноте я бы поймал воздух.

— Чего ты их гладишь? — спросил Леонид. Он подошёл и сел напротив на гальку.

— Считаю. Это последние.

— Там, где я брал ящера, стоит такая же гнилуха, дальше по берегу, за поворотом, в лесу. Большая, я её видел.

Я поднял на него глаза.

— Такая же? — спросил я.

— Такая же, трухлявая, с корой. Я в неё не лез, мне не до того было.

Если он не врал, а врать ему тут было незачем, то теперь мы знаем где личинок больше, чем в моём пакете. Это меняло дело. Я ссыпал их обратно и завязал пакет.

Тратим.

Мы ушли к яме, когда совсем стемнело. Женя остался у костра первым, со свистком, а Инна должна была сменить его за полночь. Ольга сидела при дяде с мокрой тряпкой. Дима спал, и Чебу спал у него под боком. Я взял зубочистку, а Леонид, не спросив, взял дубину, и я ему ничего не сказал.

Жене я объяснил на пальцах.

— Свисток только если к скату кто-то идёт. Если шум у ямы, сиди и не дёргайся: у ямы мы.

Он кивнул два раза.

— А если шум будет и там, и там? — спросил он.

— Тогда свисти.

Он успокоился: у него был порядок действий.

Залегли за кустом шагах в десяти от ямы, выше по склону, чтобы яма была под нами. Куст закрывал нас от костра, и это было хорошо: огонь слепит, когда приходит зрение. Я это знал по той ночи с Женей. Леонид ничего не знал, и я рассказывал ему шёпотом, пока мы устраивались.

— Шесть штук, по одной, — шепнул я. — Между ними пять минут, я считаю до трёхсот. Через два часа начнёт работать. Каждая даёт пять минут, одна за другой, выходит полчаса. Сначала у меня, потом у вас. Пока я вижу, вы отдыхаете. Пока вы видите, отдыхаю я.

— Ты их ел?

— Ел, — сказал я. — Поэтому знаю.

— А я не ел.

— Вот и проверим.

Он хмыкнул, но взял личинку. Я съел свою первую и начал считать.

Триста ударов сердца в тишине, рядом с мужиком, которому я не верил, это долго. Я считал и глотал, потом считал снова. Он ел после меня, по моему слову, и ни разу не поморщился. Личинки были мягкие и сладковатые, и я к ним привык за эти дни, а он ел их так, как будто ел всю жизнь.

Потом мы лежали и два часа ждали. Яма чернела внизу, и дверца на ней была просто тёмным пятном.

— Слушай, — сказал он негромко в темноту. — Ты откуда столько всего знаешь? Молодой же. Узлы, еда эта, вода по счёту, личинки.

Вопрос был честный. Ответа у меня на него не было. То есть был, но он не годился: тело, в котором я лежал, выглядело лет на двадцать пять, и спасателем со стажем оно быть не могло.

— Отец, — сказал я. — Отец спасателем был, в отряде. Учил меня с детства, в походы брал, в лес. Я потом сам в спасатели пошёл, по его стопам.

Врать я не любил и врал плохо. Но в этот раз, похоже, вышло. Он помолчал и сказал:

— Повезло тебе.

— С чем?

— С отцом. У меня отца не было. Мать одна тянула. Я вот думаю, если бы был, — он замолчал, — если бы был, я бы, может, по наклонной не пошёл.

Он не договорил, и я не спросил. По наклонной: что стоит за этим словом, я знал. К этому добавились ящер, забитый о валун за восемь ударов, и «вытащил обоих» без объяснения, как. Картинка складывалась, и мне она не нравилась. Но я лежал с ним в одном кусте: у него была дубина, а у меня копьё, и смотрели мы на одну яму.

Пока мы лежали, я думал о воре.

Зверя я исключил утром и не передумал. Оставался человек. Нас семеро: пятеро этой ночью были у костра или под скатом, а двое лежали здесь. Значит, восьмой. Он не вышел на наш дым за шесть дней, хотя дым было видно с любого края этого мыса, зато знает, где у нас еда, и приходит за ней, когда темно.

Кольцо на лапе у Чебу было ровной отметиной, как от петли, только без шнура. Я тогда отложил его, потому что лапу надо было лечить, а не разглядывать. Петлю на зверя ставят люди, и ставили её до нас: Чебу носил её уже на берегу. И этот человек никуда не делся с острова.

Потом заработало зрение.

Пришло оно, как всегда, разом: я увидел яму с дверцей и камнем на ней, куст слева от ямы и ствол над ней, а чуть дальше, под стволом, слабый белёсый свет из первой ямы. Камни светились в темноте так же ровно, как днём.

Ничего не двигалось.

Я лежал и минут пять смотрел. Потом свет погас и тут же вернулся: вторая личинка. Я ждал. Третья прошла так же, и четвёртая тоже. Было совсем тихо. Леонид рядом дышал ровно, но не спал.

— Ещё десять минут, — шепнул я. — Потом ваша очередь.

— Угу.

На пятой ничего не изменилось. Пошла шестая.

На шестой я услышал негромкий шорох с той стороны ямы, где кусты уходили вниз по склону. Ветер шуршит сверху, листьями, а тут шуршало понизу. Кто-то там шёл, стараясь не шуметь, и у него плохо получалось.

— Тихо, — выдохнул я.

Леонид замер. Я видел его затылок, и как у него напряглись плечи.

Теперь я различал шаги: один, пауза, второй. Кто-то шёл с той стороны к яме, осторожно ставя ногу, и ветка под ним всё равно хрустнула.

Из кустов вышел силуэт.

Человек. Понял я это сразу, по росту и по тому, как он шёл: пригнувшись, выставив руки вперёд. Лица я не видел: он смотрел в землю, так что я видел одну спину, и она была чуть светлее кустов. Человек был среднего роста и худой, и больше я ничего не разобрал.

Он подошёл к яме и наклонился. Я услышал, как сдвинулась дверца и как глухо стукнул камень о землю.

Леонид пошёл вперёд.

Он поднялся без звука, с дубиной в руке, и не прячась, зашагал вниз к яме. Я хотел схватить его за щиколотку и промахнулся.

— Стой! — шепнул я так громко, как мог.

Он не остановился.

Человек у ямы вскинул голову. Он был уже внутри, по пояс, и теперь дёрнулся наверх, и я увидел, как он выбирается, цепляясь за край.

Я вскочил и побежал за Леонидом. На десятом шаге в груди кольнуло и дыхание сбилось: это тело бегать не умело, но я бежал. Моё зрение гасло: шестая личинка кончалась, и темнота подступала с краёв. У Леонида зрение только пришло, и он все видел.

Он добежал первым. Встал на край ямы, над ней, с дубиной в руке, и посмотрел вниз.

— Ах ты падла! — заорал он на весь склон и качнулся вперёд, чтобы прыгнуть.