Глава 18

Леонид оттолкнулся от края, и я его поймал за запястье правой руки, когда он уже уходил всем весом вперёд. Удержать его мне было нечем: в этом теле не набралось бы и половины Леонида. Зато его несло в одну сторону, и туда же можно было добавить. Я дёрнул его руку на себя и вбок, по ходу его же рывка.

Он развернулся на одной ноге и, потеряв опору, рухнул боком на сырую землю у края ямы, мимо того, кто сидел внизу.

Дубина вылетела у него из пальцев и стукнула о камень, который вор успел скинуть с дверцы.

Леонид длинно и с чувством выругался, лёжа на боку, и упёрся ладонью в землю, чтобы встать.

— Это же человек, — сказал я, навалившись коленом ему на плечо. — Человек, слышите? Не ящер.

Весу во мне было мало для него, и удерживал я его только потому, что он еще сам не решил вставать. Грудина после бега ныла так, что я не мог глубоко вдохнуть.

Внизу было черно.

Моё зрение кончилось, пока я бежал, и теперь яма была для меня просто тёмной дырой в тёмной земле. Оттуда слышалось частое дыхание: кто-то сидел на дне, вжавшись в стенку, и старался дышать тише, но не мог.

Леонид перестал упираться. Он сел, подобрав ноги, и посмотрел вниз. Зрение у него только началось, и он все видел.

— Пацан, — сказал он хрипло, — руки поднял, сидит.

— Один?

— Один.

Он поднялся и встал рядом со мной, дубину подбирать не стал. Я перевёл дух и наклонился над ямой.

— Ты кто такой? — спросил я в темноту. — И откуда?

Снизу шевельнулись.

— Вы?.. — голос был молодой и сорвался на первом же слове. Человек внизу помолчал и начал заново: — Меня Сева зовут. Я тоже с лайнера. Только не убивайте, пожалуйста. Я вас прошу.

Это «вы» мне не понравилось: парень будто кого-то из нас узнал. Видел он нас снизу, похоже, хорошо, а мы стояли плечом к плечу, и кого из двоих он узнал, понять было нельзя.

Меня? Дядя на настиле узнал же это тело в первую минуту, и ничего хорошего в этом не было. Или Леонида, про которого я сам ничего толком не знал?

Это я отложил. Человек сидел в яме и ждал, что мы будем его убивать.

— Никто тебя убивать не собирается, — сказал я.

— Не собирается, — хмуро подтвердил Леонид.

Внизу снова шевельнулись, и под ногами у парня хрустнули ветки, которые Инна постелила на дно.

— Ты зачем еду воруешь? — спросил Леонид. — Почему к огню не вышел по-людски? Попросил бы.

— У меня обстоятельства.

— Какие ещё обстоятельства? — переспросил Леонид.

— Не могу сказать.

— Чего? — Леонид шагнул к самому краю, и земля под его ногой осыпалась вниз. — А ну говори.

Я взял его за локоть. Он остановился, но локоть из моей руки не вынул.

— Ты бы лучше ответил, парень, — сказал я вниз. — Еду ты у нас всё-таки взял. Вчера рыбу и мясо, сегодня опять полез. Мы тут ночь лежим, тебя ждём.

Внизу было тихо так долго, что я начал думать, не полезет ли он по дальней стенке.

— Девушка, — выпалил он. — Моя девушка! Она беременная. Она к вам не хочет, потому что вас боится. И я… мы просто есть хотели, в общем. Вот.

Беременная.

Про вчерашнюю еду я теперь думал по-другому. Три рыбы и остатки ящера одному вору было много. Двоим, которые шесть дней едят что найдут, да ещё если одна из них носит ребёнка, этого едва бы хватило.

— Где она? — спросил я.

— На берегу. На нашем.

— Отведёшь нас к ней?

— Зачем? — он снова испугался, и это было слышно.

— Посмотреть, как она, — сказал я. — Мы не страшные.

— Говори за себя, — оскалился Леонид.

Но сказал он это без злости, глядя вниз, и я решил, что это у него шутки такие.

Я протянул руку в яму.

— Вылезай. Держись.

Ладонь у него была мокрая и холодная, а хватка слабая. Вытягивали мы его вдвоём с Леонидом: тот взял парня за шиворот и одним движением поставил на край. Парень пошатнулся и замер. Я тронул его за бок и нащупал сумку на длинном ремне: он прижимал её локтем, как будто её у него сейчас отберут.

— Рыба там так и лежит, на листе, — сказал Леонид. — Не дотянулся.

— Пусть лежит, — сказал я. — Пригодится.

Я провёл руками у него по поясу и по карманам. Он не дёрнулся, только задышал чаще. Ножа не было, палки тоже, а из всего твёрдого у него нашлась одна пуговица на шортах.

— Я не… у меня ничего нет, — сказал он. — Я бы не стал.

— Я понял.

Обыскивать парня, когда он сам просит его не убивать, было неловко. Но я обыскал бы и Диму, если бы Дима ночью вылез из ямы с едой, будь он незнакомцем.

— Давно ты за нами ходишь? — спросил я.

— Дым видели. Я его каждый день видел, — он сглотнул. — Я сюда третью ночь хожу. Первый раз только смотрел. Вас много, у вас огонь, а она… Я ей рассказал, она всю ночь плакала. А вчера мы уже совсем есть хотели.

Человек третью ночь ходил вокруг нашего лагеря, и его не услышал ни один караульный, ни я: в ту первую ночь я спал под скатом.

Это надо будет учесть, когда станем расписывать караулы.

— Как ты видишь в темноте? — спросил Леонид. — Ты же к яме шёл, ни разу не споткнулся.

— Потом, — сказал я. — По дороге расскажет.

Где-то внизу, у костра, было тихо. Женя слышал крик Леонида на весь склон и не свистнул, потому что шум был у ямы, а у ямы были мы. Порядок он держал, как я ему сказал. Сейчас он сидел там со свистком в кулаке и не знал, живы мы или нет.

Нащупав дверцу, я задвинул её на место и положил сверху камень, а Леонид тем временем поднял дубину. Сева стоял между нами и не знал, куда девать руки.

— Веди, — сказал я.

Он кивнул.

Я один спустился к костру. Севу оставил с Леонидом выше по склону, в темноте: вести его к огню посреди ночи значило перебудить весь лагерь и напугать его самого. Пугать его сейчас было незачем.

Женя стоял у камней, свисток держал у самых губ. Увидев меня, он опустил руку.

— Андрей, — выдохнул он. — Я слышал. Там кричали. Я не свистел, потому что ты сказал…

— Правильно сделал.

Ольга сидела у дяди с мокрой тряпкой в руке. Она не спала и смотрела на меня поверх Жениного плеча.

— Поймали, — сказал я им обоим. — Это напуганный молодой парень с лайнера. У него на берегу девушка, она беременная. Мы с Леонидом идём за ней.

— Сейчас? — спросила Ольга. — Ночью?

— Сейчас. Утром он может передумать, а она может уйти. Где их потом искать?

Женя поправил очки.

— Значит, так, — сказал он. — Я сижу половину ночи, потом бужу Инну и отдаю ей свисток. Свистеть, если кто-то идёт к скату. Если вас к утру нет…

— Если нас к утру нет, никуда не ходить. Сидеть здесь и ждать. Всем.

— Всем, — повторил он. — Понял.

Говорил он ровно, как на уроке, а свисток держал обеими руками.

Я подбросил в костёр две сырые ветки, чтобы Жене хватило до смены. Потом выбрал из кольца у огня ветки, которые просохли насквозь, и таких нашлось шесть. Концы я расщепил обломком и стянул каждый расщеп куском верёвки: верёвку Леонид днём принёс со старого берега вместе с досками. Шести должно было хватить. Из ямы с углями я достал головню потолще, такую, что тлеет до утра. Факелы связал пучком и повесил за спину, головню взял в левую руку и ушёл наверх.

Сева с Леонидом стояли там же, где я их оставил. Леонид держал парня за ворот, без грубости, но и без особого доверия.

— Отпустите, — сказал я. — Не убежит.

— Убежит, догоню, — отозвался Леонид, но ворот отпустил.

— А теперь рассказывай, — сказал я Севе. — Как ты видишь в темноте?

Он помолчал, потом зашуршал сумкой.

— Вот, — он сунул что-то мне в ладонь. — Это белые червяки такие, из гнилого дерева. Мы нашли у себя на берегу, там бревно лежит трухлявое. Я их ел от голода, есть было нечего. А ночью вдруг стал видеть.

В ладони у меня лежала толстая мягкая личинка. Я узнал её на ощупь раньше, чем он договорил, уже по тому, как она липла к пальцам.

Значит, у Севы на берегу есть третья гнилуха: мою над промоиной мы выбрали до дна, а вторую Леонид видел за поворотом старого берега. Похоже, гнилух на этом острове больше, чем я думал, так что и личинок хватит не на одну ночь.

— Сколько их у тебя? — спросил я.

— Много. Мы полную набрали. Она не ест, ей противно.

— Сумка её?

— Её, — он почему-то смутился. — Там ещё её вещи были, я выложил.

— Дай нам по шесть. Мне и ему.

Он отсчитал, шурша в темноте. Шесть я сунул Леониду в ладонь, а свои ссыпал в карман: руки мне были нужны под факел и головню.

— Как тогда, — сказал я Леониду. — По одной, со счётом. Я первый.

— Я помню.

— Через два часа начнёт работать, — сказал я. — До берега, наверное, не успеет.

— Тогда зачем? — спросил Сева.

— Чтобы было на обратную дорогу, — ответил я. — Факелов у меня на две дороги не хватит.

Я съел первую и начал считать. Леонид следом съел свою.

Я зажёг от головни первый факел, и мы пошли к ручью, оттуда в лес, как ходили с Женей. Сева шёл первым, за ним Леонид, а я замыкал с огнём: свет падал им в спины и в глаза никому не бил. Зрение Леонида ещё работало. Сева видел тоже: свои личинки он жевал всю дорогу, одну за другой. Мне хватало факела.

Факел я держал в правой руке низко, у колена. Света хватало на корни под ногами и на спину Леонида, а дальше было черно.

— Будьте настороже, — шепнул я Леониду в спину.

— Я всегда настороже, парень.

Это была правда. Я шёл за ним и видел, как он ступает: тяжёлый человек, а ветки под ним почти не трещали. Ходить по лесу ночью он умел, и этого я тоже раньше за ним не знал.

Я считал до трёхсот и ел следующую. Факел менял, когда тот догорал: новый зажигал от старого, а старый тыкал в сырую землю.

— Вы откуда плыли? — спросил я, чтобы не молчать. Молчание в лесу ему было тяжелее, чем мне.

— Из Дубая. Там посадка была. А плыли мы до Маврикия, у неё там родители живут.

— Отдыхать ехали?

— Нет, — он замолчал, и я подумал, что дальше не скажет. Но он сказал: — Мы за благословением ехали. Ну, к её родителям. Она беременная, а мы не расписаны, и её отец… он строгий, в общем. Мы решили, что приедем и скажем вместе, так проще. Она боялась, и я боялся. Мы всю дорогу репетировали, кто что скажет.

— А потом?

— А потом была вспышка, и как ударило, я даже не понял. Очнулся на песке, а она рядом. А дальше остров этот и вы.

Мы шли, и он рассказывал дальше, уже без моих вопросов. Ясно было, что за шесть дней ему не с кем было говорить, кроме неё.

— Она боялась к вам идти. Она читала книжки про кораблекрушения, там все звереют. Ну, едят друг друга даже. Я говорю: пойдём к ним, у них огонь, я видел мальчика. А у неё истерика. Каждый раз, как я заговорю. Она кричит, трясётся, за живот хватается. А я боюсь, что у неё выкидыш будет. Я читал, что бывает от нервов.

— Бывает, — сказал я.

— Вот. И я перестал говорить. А есть хотелось. Ей же надо есть, ей больше всех надо. Ну, я и… взял. Я не для себя, честное слово. Я для неё.

Впереди хмыкнул Леонид.

— Сам-то пожрал небось.

Сева споткнулся на ровном месте и оглянулся, щурясь на мой факел.

— Чуть-чуть, — признался он.

— Покраснел, — доложил Леонид. — Я вижу.

— Ничего, — сказал я. — Ты голодный был, вот и поел. Как её зовут?

— Диана.

Леонид помолчал.

— Шустрый ты, парень, — сказал он. — Благословения ещё никто не дал, а внука уже везёте.

Сева ничего не ответил, только втянул голову в плечи и пошёл быстрее. Я тоже ничего не сказал: учить его жизни посреди ночного леса я не собирался. Меня занимало другое. Шесть дней двое молодых жили на берегу одни, без огня, на личинках и краденой рыбе, и девчонка, если верить Севе, ребёнка не потеряла.

Через сорок минут лес впереди расступился, и над головой стало светлее.

— Поляна, — сказал Леонид. — Тут я лежал.

Голос у него был ровный, но по поляне Леонид шёл медленнее, чем по лесу, и это я заметил даже при факеле. А ещё через минуту он сказал:

— Всё. Погасло.

Зрение у него держалось с самой ямы, дольше моего, но и оно кончилось. Теперь в темноте видел один Сева.

— Идите за Севой и смотрите под ноги, — сказал я Леониду. — Я посвечу.

— Посвети, — буркнул он.

Так мы и пошли дальше: впереди мальчишка в темноте, за ним Леонид, а за Леонидом я с факелом в опущенной руке.

Последнюю личинку я съел задолго до поляны, но счёт вёл и дальше, чтобы знать время. Сбился он один раз, когда я зажигал новый факел, и я прибавил наугад.

А потом смотреть на факел стало больно.

Я отвёл руку за спину, и вокруг меня проступил лес. Из темноты показались стволы, а за Леонидом спина Севы и его стриженый затылок. Я затушил факел о сырую землю у корня и сунул его обратно в пучок: на обратную дорогу сгодится и обгорелый. Головню я оставил: она тлела и глаз не резала. Сева услышал, что я встал, и остановился тоже.

— Что? — спросил он.

— Вижу.

Я посчитал в голове. Первую я съел над лагерем, когда отходили, и с тех пор прошло около часа: сорок минут до поляны и ещё немного после неё. Выходило вдвое быстрее обычного.

С моими личинками так не было ни разу: зрение от них всегда приходило через два часа.

Почему сейчас быстрее? Личинки с другой гнилухи, и они сильнее? Или дело в том, что я сегодня уже ел шесть, и вторая порция за одну ночь действует быстрее? А может, я просто сбился со счёта и прошло больше, чем я думаю?

Ответа у меня не было. Я отложил вопрос.

— У меня тоже, — сказал Леонид и обернулся ко мне. — Пришло.

Мы пошли быстрее. Я смотрел на Севу, а Сева оглядывался на нас. Он был худой и ниже меня. На нём были тёмная футболка и тёмные шорты, а ноги намокли по колено: через ручей он, похоже, ходил вброд. Лицо у него было совсем пацанье. Смотрел он на нас обоих по очереди, и я так и не понял, на кого дольше.

Минут через десять деревья кончились. Головню я воткнул в песок у первого куста на опушке, чтобы на обратной дороге найти её сразу.

Впереди под луной белел песок, а дальше была вода. На песке, обхватив колени, сидела девушка.

— Наш берег, — сказал Леонид. — Мы тут очнулись.

Девушка услышала нас раньше, чем мы вышли на песок. Когда она вскочила, я увидел её всю. Длинная футболка висела на тонкой фигуре почти до колен. Живота я не разглядел, сколько ни смотрел. Значит, срок маленький, месяца три, не больше, а может, и меньше.

Она посмотрела на Севу, потом на нас. На Леониде её взгляд задержался.

— Отпустите его! — закричала она. — Он вам ничего не сделал! Отпустите!

— Диана, — Сева пошёл к ней, выставив руки. — Диан, всё нормально. Они не…

— Он вам ничего не сделал!

— Мы его не держим, — сказал я. — Он сам нас привёл.

Сказал я это зря. Она поняла по-своему.

— Сам? — она попятилась от Севы. — Так ты с ними заодно? Ты их сюда привёл?

— Они нам ничего не сделают! Диан, они хорошие, у них огонь, там ребёнок, мальчик…

— Нет! — она мотала головой. — Нет, нет. Тебя заставили. Они тебе пригрозили, да? Я знаю, я читала, так всегда делают. Одного заставят, за ним второго…

Голос у неё уходил всё выше. Она часто дышала, верхушкой груди, так что плечи ходили вверх-вниз.

Страх у неё перешёл в истерику: она беременная, шесть дней голодала и боялась. Уговаривать её словами было бесполезно: она их не слышала. Говорить с ней можно будет, только когда поймаем.

Я сделал к ней шаг. Она развернулась и побежала по песку вдоль воды.

— Лови её! — крикнул я Севе.

Сева рванул следом. Она неловко бежала, увязая в песке, и он быстро догнал её и схватил за руку. Она вывернулась и ударила его по лицу, а он схватил снова, уже двумя руками, и они закрутились на месте. Удержать её он не мог: она билась, а он боялся сделать ей больно.

— Может, помочь ему? — спросил Леонид.

Я посмотрел на них. Если она вырвется ещё раз, то уйдёт в лес, и ночью мы её там не найдём, даже со зрением.

— Помогите, — сказал я. — Только аккуратно. Она беременная.

— Знаю.

Леонид не торопясь пошёл к ним по песку. Подошёл, одной рукой отодвинул Севу, а второй взял Диану поперёк, вместе с руками, и поднял, как поднимают ребёнка, который бьётся в магазине.

Диана закричала.

Кричала она высоко и пронзительно, на одной ноте, без вдоха, так что у меня заложило уши. Этот крик, наверное, было слышно у нашего костра.

И тут я вспомнил про лес.

Я побежал к ним, на бегу выставив ладони.

— Не кричите! — я старался говорить негромко и твёрдо, но выходило всё равно громче, чем надо. — Нельзя кричать! Слышите? Всё будет хорошо. Никто вас не тронет. Это у вас гормоны, это нормально. Вы за ребёнка боитесь, я понимаю. Только не кричите.

Она не слышала: набирала воздух и кричала снова.

А потом из леса ответили.

Звук донёсся справа, из-за деревьев, в стороне от нашей дороги. Низкий голос с подъёмом в конце тянулся секунды три. Я узнал его сразу: тот самый, с первого утра, когда я стоял на берегу и звал людей.

В то утро до него было далеко. Сейчас он был ближе и громче, и от него у меня по спине поползли мурашки.

Все замерли. Диана замолчала у Леонида на руках. Сева застыл с поднятой рукой, а Леонид повернул голову к лесу.

Я смотрел туда же. Деревья стояли тёмной стеной, и со своим зрением я видел стволы на опушке, но за ними ничего не двигалось.

Звук повторился.

Второй раз он был громче и ближе: я понял это раньше затылком, чем ушами. Он шёл к нам.

Диана обмякла. Голова у неё упала Леониду на плечо, и руки повисли.

— Диана! — закричал Сева во весь голос. — Диана!

— Тише ты! — я схватил его за плечо. — Тише!

Поздно. Звук раздался в третий раз, уже справа, за первой линией деревьев.

И в эту же секунду у меня зажгло левую руку.

Жгло пятно, изнутри, как будто под кожу налили горячего чая. Я прижал предплечье к боку и накрыл пятно правой ладонью. Было больно, но терпимо. Леонид смотрел на лес, а Сева на Диану, так что руку мою никто не видел.

В первый день он ответил на мой крик, тот самый, который я себе потом запретил. Сегодня ответил на её. Значит, ему всё равно, какое слово, лишь бы кричали громко? Или ему важно, кто кричит? Ответа не было, и ждать его здесь было глупо.

— Уходим, — сказал я. — Валим отсюда, быстро. Леонид…

— Понял уже.

Закинув Диану на плечо, он пошёл к лесу, туда, откуда мы вышли. Шёл он широко и быстро, и я подумал, что ему уже приходилось носить людей на плече.

Я схватил Севу за руку и потащил следом. Он упирался и оглядывался на Диану, хотя она была впереди, у Леонида на плече.

— Она живая? Она живая?

— Живая. Это обморок. Иди давай.

Я всех остановил на опушке и выдернул из песка головню.

— Едим личинки, по шесть, быстро.

Сева, не спрашивая, раскрыл сумку. Я съел первую, за мной Леонид, державший Диану на плече одной рукой, и Сева. Остальные пять я ссыпал в карман.

— Через пять минут следующую, — сказал я. — Я считаю.

И мы пошли в лес.

Шли быстро, насколько позволяли темнота и Диана. Моё зрение ещё работало, и я шёл первым, а Сева за мной. Леонид с Дианой на плече замыкал, и я слышал, как он тяжело но ровно дышит.

Звук больше не повторился. Пятно жгло ещё минут пять, потом стало просто тёплым, а потом и это прошло. Я перестал прижимать руку к боку.

Почему пятно отозвалось на этот звук? Связаны они как-то? Или это совпадение, и рука просто горит от бега? В совпадение я не верил, но и другого объяснения у меня не было. Про руку я никому не сказал.

Окна шли одно за другим, а потом моё зрение кончилось. Я раздул головню, зажёг от неё факел, и мы встали, как шли сюда: Сева впереди, за ним Леонид с Дианой, а я последним с огнём. Я ел личинки по одной и между ними считал до трёхсот. Факелов оставалось два, да ещё обгорелый. Когда догорел последний, я на ходу раздувал головню, и её как раз хватало, чтобы видеть пятки Леонида. Дорога обратно вышла долгой.

На середине пути, где-то после поляны, Леонид подал голос.

— Никто не гонится?

Я остановился и прислушался. Наверху лес шуршал листьями, и где-то далеко пищала мелочь. Шагов за нами не было.

— Нет, — сказал я. — Шагов не слышу. Всё нормально.

— Нормально, — повторил он, и мы пошли дальше.

Диана пришла в себя где-то посреди леса. Я понял это по тому, что Леонид буркнул что-то и перехватил её поудобнее. Кричать она не стала: лежала у него на плече и молчала.

Зрение вернулось, когда до опушки у ручья оставалось совсем немного, и головню я раздувать перестал. Я посчитал: опять около часа. Значит, это не случайность: с этими личинками всегда так.

Лагерь мы увидели сверху, когда вышли из промоины. У костра сидела Инна со свистком. Женя спал у шалаша, а Ольга дремала рядом с дядей, привалившись к настилу.

Инна поднялась нам навстречу.

— Андрей, — сказала она ровно. Потом посмотрела на Леонида. — Это кто?

— Это Диана, — ответил я. — Она беременная, была в обмороке, сейчас очнулась. Это Сева. Они с лайнера оба.

Инна подошла к Леониду и, взяв Диану за запястье, глядя на нее стала считать.

— Сто двадцать, — сказала она. — Положите её.

У ската стоял разложенный второй шезлонг, и Леонид осторожно сгрузил на него Диану. Диана сразу свернулась на боку и руками закрыла лицо. Инна накрыла её полотенцем.

— Пусть спит, — сказал я. — Утром посмотрим.

Сева стоял у шезлонга и не знал, что делать. Я сходил к яме и, отодвинув дверцу, достал рыбу с листом. Одну сунул Севе в руки.

— Ешь.

— А Диана?

— Вторая её. Утром дашь.

Он ел стоя, торопясь, обсасывая кости. Я смотрел и думал, что «чуть-чуть» в его исполнении означало «почти ничего».

Когда он доел, я кивнул Леониду. Мы с двух сторон взяли Севу и отвели за шалаш, туда, где нас не слышали спящие.

— Слушай, — сказал я. — Жить вы можете здесь. Оба. От нас крыша над головой, еда, вода и защита, какую сможем дать. Огонь горит всю ночь, у огня дежурят, зверь сюда не подходит.

Сева кивал на каждое слово.

— А от вас, — продолжил я, — работа в полную силу. Всё, что нужно лагерю, делаете наравне со всеми: дрова, вода, еда, стройка. Диана, когда придёт в себя, тоже. Никто здесь ни за кем не ходит, как за маленьким. Кроме Димы, он маленький.

— Я согласен, — сказал он. — Я всё буду делать. Честно. Я и так хотел, я просто…

— И больше ничего не берёшь сам, — добавил я. — Хочешь есть — говоришь. Еду у нас делят на всех.

— Я понял. Я согласен.

Леонид стоял рядом и молчал. Потом сказал:

— Сопрёшь ещё раз — я тебя сам в эту яму закопаю.

Сева побледнел.

— Леонид, — сказал я.

— Что? Я по-доброму.

Сева посмотрел на него, потом на меня.

— Я согласен, — сказал он в третий раз.

Я сидел с Инной у костра до рассвета. Она дежурила, а я просто сидел, потому что лечь сразу не мог: в ушах ещё стоял тот звук, и все время я трогал левую руку. Леонид ушёл к себе в шалаш и через минуту захрапел. Сева лёг на землю у шезлонга, рядом с Дианой, и, по-моему, не спал.

Пятно я посмотрел при огне, отвернувшись от Инны. Оно было там же, где всегда, и луч на косточке стоял на месте. Чернее, чем вчера оно не стало, и горячим не было. Я потрогал его пальцем: кожа как кожа.

Потом я всё-таки лёг под скатом, у самого края, и проспал часа два, а может, меньше.

Разбудил меня Дима.

— Дядя Андрей, — сказал он шёпотом прямо в ухо. — Там девушка. Она не разговаривает.

Я сел. Над лесом уже поднялось солнце, и в лагере все были на ногах. Диана сидела на шезлонге, подтянув колени к груди, и смотрела на нас всех по очереди. На лице у неё ничего не было, только двигались глаза. Когда кто-то шёл мимо, она отодвигалась к дальнему краю шезлонга, хотя дальше было некуда.

Инна сидела перед ней на корточках, на расстоянии вытянутой руки, не ближе.

— Как вас зовут? — спрашивала она ровно. — Мы не успели вас вчера спросить. Меня Инна.

Диана молчала.

— Вы пить хотите?

Диана на это не ответила.

Инна выпрямилась и подошла ко мне.

— Шок, — сказала она тихо. — Пульс девяносто, дыхание нормальное. Она нас слышит, но не отвечает. Я такое видела у… — она запнулась. — Видела. Это пройдёт. Только трогать её сейчас не надо.

— И надолго это?

— Не знаю. День или два, смотря насколько ей страшно.

Она помолчала и добавила, глядя на шезлонг:

— И ей надо есть больше, чем нам: рыбу, мясо, что будет. И пить часто. Если она начнёт отказываться, говорите мне.

Я прикинул: две мелкие рыбы у корня на девятерых, а среди них беременная и больной в жару. Этого не хватало даже на сегодня.

— Понял, — сказал я. — Будем искать.

Ольга сидела на своей двери рядом с дядей. Она смотрела на Диану, а тряпку у него на лбу меняла не глядя.

— Как он? — спросил я.

— Так же, — сказала Ольга. — Горячий. Ночью просил пить, я поила. Больше ничего не говорил.

Я потрогал лоб дяди. Он был такой же горячий, как вчера, но не горячее, и это было хоть что-то.

— Можно я с ней попробую? — спросила Ольга, кивая на Диану. — Я тоже… я помню, как это. Когда ничего не понимаешь.

— Попробуйте.

Ольга дотянулась до шезлонга, не вставая с двери: он стоял рядом. Спрашивать она ничего не стала, а начала рассказывать, тихо и сбиваясь, как их с Димой несло на плите и как она всю дорогу держала Диму за руку. Диана слушала и смотрела на неё настороженно, будто не знала, укусит её Ольга или нет.

Дима тем временем принёс воду в бутылке и поставил на песок у ножки шезлонга, не подходя близко.

— Это вода, — доложил он Диане. — Кипячёная, её можно пить. Туалет за кустом, вон там. Ничего в рот, пока дядя Андрей не попробовал, это правило. А рыба ваша, её Сева не съел, она в листе.

Диана посмотрела на бутылку, потом на Диму. Дима стоял, сунув руки за спину, и ждал ответа. Ответа не было.

— Ладно, — сказал Дима и ушёл.

Бутылку Диана взяла минут через пять, когда никто не смотрел. А пока Ольга рассказывала, Диана развернула лист и съела свою рыбу, отщипывая по кусочку и не поднимая глаз.

Женя всё утро держался от неё подальше. Принеся к костру дров, он только потом подошёл к шезлонгу и остановился в трёх шагах.

— Доброе утро, — сказал он. — Меня зовут Евгений. Можно Женя. Вы здесь в безопасности, это я… это мы все вам говорим.

Диана посмотрела на него, а Женя покраснел и отошёл, поправляя очки.

Сева сидел у костра и не знал, чем себя занять. Он вскакивал, когда кто-то нёс воду, и садился, когда ему говорили, что не надо. Глаза у него были красные.

Дима это заметил раньше меня. Он подошёл ко мне и дёрнул за рукав.

— Дядя Андрей, а покажите ему «Пли». Ну, Севе. Он грустный.

Я посмотрел на Севу, потом на Моргунов: трое сидели на ветке над скатом и моргали в нашу сторону. Чебу копался у куста с ягодами, и ему было не до нас.

— Чебу, — позвал я.

Чебу поднял голову и перебрался ко мне. Я присел рядом, показал ему на ветку и сказал:

— Пли.

Чебу повернул голову к Моргунам. Маленькая пара глаз у него открылась, и Моргуны замерли. Все трое разом, как сидели, перестали моргать и застыли на ветке, вытаращив глаза.

— Ого, — сказал Сева.

— Это он их гипнотизирует, — объяснил Дима. — Они не двигаются, пока он смотрит. Он за ягоду так делает. Ему можно ягоды, а нам нельзя, пока не проверили.

Сева коротко засмеялся. Смеха от него я до сих пор не слышал. Чебу отвернулся к своему кусту, и Моргуны, все трое, тут же вразнобой заморгали. Дима сорвал с куста ягоду и отдал Чебу. Свою награду Чебу съел сам.

Я собрал у костра совет, когда солнце поднялось выше. Позвал Женю, Леонида и Севу. Инна осталась при Диане и при дяде. Ольга пошла с Димой и Чебу к ручью за водой: она опиралась на Диму, а он нёс канистру. Ногу ей пора было понемногу разминать.

— Нас стало девять, — сказал я. — И еды нужно больше, чем было. Сегодня у нас две мелкие рыбы у корня, если повезёт, и всё.

— Корень надо беречь, — напомнил Женя. — Ты сам говорил.

— Говорил. Значит, надо думать, где брать ещё. Охота, рыба в море, гнилуха у Севы на берегу. Ягоды, когда проверим.

— Я больше не пойду к Севе на берег, — сказал Леонид. — Там эта штука орала.

— Какая штука? — спросил Женя, глядя на меня.

— Тот звук из леса, — сказал я. — Ночью он ответил три раза, каждый раз ближе. Он ответил на крик Дианы.

— На крик Дианы, — медленно повторил Женя. — Не на твой?

— Не на мой. Мне он ответил в первый день, ей ночью. Поэтому правило теперь для всех: в лесу и на берегу никому не кричать. Разговаривать и звать можно, а кричать во всё горло нельзя. Свисток можно, на него он ни разу не ответил.

Сева сидел бледный. Он понимал, кто вчера кричал «Диана» на весь берег.

— Это я виноват, — сказал он. — Я тоже кричал.

— Кричали все, — сказал Леонид. — Я первый, у ямы.

Сказал он это просто, глядя в костёр, и я посмотрел на него внимательнее. Этого я от него не ждал.

— Днём пойдём, когда надо будет, — сказал я. — Тихо.

Женя кашлянул.

— Мне кажется, нам нужен порядок, — сказал он. — Распорядок. Кто утром за водой, кто за дровами, кто готовит, кто охотится. По часам. В школе, знаете, без расписания всё разваливается за неделю.

— Часов нет, — сказал Леонид.

— По солнцу, — сказал Женя.

Мы попробовали. Женя загибал пальцы и называл дела, я называл людей. Вышло, что охотиться некому: есть Леонид и я, но нам ещё дом строить, а Сева не умеет. За дровами ходят Женя, Сева и Дима, но Диме одному в лес нельзя. Готовит Инна, но на ней ещё дядя, а теперь и Диана. Ольга только начала ходить, а Диана молчит.

— Вот, — сказал Женя, загибая последний палец и глядя на руку с удивлением. — Не сходится.

— Не сходится, — согласился я.

Сева сидел и молчал. Людей и дел он здесь ещё не знал, и я видел, как он пытается понять, где тут его место.

— Сначала обустроимся, — сказал я. — Потом порядок. Пока у нас людям спать негде, расписание не поможет.

Женя кивнул, хотя видно было, что расписание ему нравилось больше.

— Женя, вы с Севой ставите шалаш ему и Диане. Досок в лагере больше нет, так что из жердей. Жерди рубите топором у промоины, сухостоя там нет, берите молодые. Сверху ветки с листьями, потом лопух. Ты знаешь как, вы свой ставили.

— Знаю.

— Сева, ты делаешь, что скажет Женя.

— Хорошо, — Сева вскочил так быстро, что чуть не упал в костёр.

— А мы с вами, — я повернулся к Леониду, — идём на старый берег. Посмотрим, что прибило за эти дни. Может, доски или посуда. Вещи туда идут, вы сами видели.

Я ждал, что он скажет «опять я таскать» или «сам иди». Ничего такого он не сказал: встал и, взяв дубину, кивнул.

— Пошли.

Мы спустились к ручью и повернули направо по берегу. Шли по мокрому песку, у самой воды, потому что там было твёрже. Леонид шёл рядом со мной, хотя раньше всегда уходил вперёд.

Что я хотел найти на старом берегу, я знал заранее. Нужна была вторая посуда на огонь, чтобы кипятить воду и одновременно варить, а потом и соль выпаривать. А ещё срочно нужна была обувь: босиком по ночному лесу, даже с факелом, я набрал заноз на месяц вперёд. Доски Севе на шалаш тоже пригодились бы, если повезёт. Вещи с лайнера шли на старый берег три дня подряд, и вряд ли к пятому дню это кончилось.

Я поглядывал на Леонида. Видно было, что он стал мягче. Позавчера он сложил рыбу в яму без спора, а сегодня так же без спора пошёл со мной. Ночью он спросил, помочь ли с Дианой, хотя мог полезть к ней сам. В первые дни он был злой и всё делал поперёк.

Дело в плоде, решил я, в галлюциногенах, как он сам сказал. Я думал, что эта дрянь вышла из него за сутки, а она, может, сидела в нём дольше и выходила постепенно. Если так, то сейчас передо мной был Леонид, каким он был до плода.

Хорошо, если так.

— Слушай, парень, — сказал он, когда лагерь остался за поворотом. — Я вот что думаю.

— Ну.

— Народу у нас теперь больше. А толку с них… — он покачал головой. — Толк у нас от двоих. От тебя и от меня. У тебя голова, у меня сила. Остальные балласт.

— Женя дрова носит, — сказал я. — Инна лечит.

— Носит. Лечит. А если зверь придёт, кто его встретит? Женя с очками? Пацан этот, Сева, который ночью у тебя из ямы рыбу таскал? Про баб я вообще молчу. Одна еле ходит, вторая не говорит. Нам с тобой вдвоём их всех не вытянуть, парень. Ты это понимаешь?

Кое-что из этого я понимал и сам.

— Научатся, — сказал я. — Женя этой ночью сидел у огня со свистком, слышал, как вы орёте у ямы, и не свистнул, потому что я так сказал.

Леонид хмыкнул.

Но в одном он был прав. Нас теперь девять, а еды и воды у нас и на семерых было впритык. Зато и рук стало больше: хотя бы ночные смены у огня разделим на всех, и каждый сможет спать дольше.

— Тяжело будет, — сказал я вслух. — Лагерь у нас маленький. Но справимся.

Леонид усмехнулся и посмотрел вперёд, вдоль берега.

— Похоже, маленьким он быть перестаёт, — сказал он.

— Вы о чём?

Он кивнул вперёд, на берег за поворотом.

Я посмотрел туда. По песку нам навстречу шли люди, человек десять.