Глава 20

Вопрос был правильный. Я и сам задавал его себе каждый вечер, а потом засыпал, так и не ответив.

Ответить «не знаю» я не мог. Сказать, что нас спасут, тоже не мог, потому что не знал и этого. Пока я думал, с чего начать, меня опередил Святослав.

— Позвольте, — сказал он. — Чтобы решить, как выбираться, неплохо бы понять, откуда. Я геолог, на пенсии, правда, но руки помнят. Где мы находимся, можно прикинуть, хоть и неточно.

— Как? — спросил Валера. — Без карты, без ничего?

— Без карты, — согласился Святослав. — По солнцу. Мне нужны палка и ровное место, а ещё дата и часы.

— Есть механические часы, — сказал Стас, не переставая считать для Миланы. — Они идут, я их заводил.

Он, не выпуская бутылки, вывернул руку, и я увидел у него на запястье старые часы на кожаном ремешке, с потёртым стеклом. За неделю мне на острове не попалось ни одних часов, а эти всё это время шли у него на руке.

— Отец подарил на свадьбу, — сказал Стас, увидев, куда я смотрю. — Лена смеялась, что я их ношу.

Больше он ничего не сказал, а вопросов я не задавал.

— А на какое время они поставлены? — спросил Святослав.

— На корабельное. На лайнере каждый день объявляли, какое время, и я переводил. Последний раз переводил на Маврикии.

Святослав довольно кивнул.

Потом он посмотрел на своих.

— А дата? Кто помнит, какое число было в ту ночь?

Все задумались. Валера начал было считать на пальцах, а Рита ему подсказывала, и они сбились.

— Девятнадцатое, — сказала Аня. — Мы ушли с Маврикия семнадцатого, а всё случилось на третий день, вечером. У нас график смен по числам, так что я не спутаю.

— Значит, девятнадцатое, — Святослав помолчал, считая. — Здесь мы сколько?

— Мы шесть дней на берегу, седьмой идёт, — сказал Валера.

— Мы тоже седьмой, — сказал я.

— Двадцать шестое, — подытожил Святослав. — Ну, предположим.

Он сказал «предположим», и я зацепился за это слово.

Двадцать шестое выходит, если все мы очнулись на следующее утро после вспышки. А это никто не проверял. Аня очнулась с потрескавшимися губами на куске палубы. Ольгу с Димой носило по морю на плите целый день, а может, и дольше. Кимы с Леонидом пришли в себя на песке, Сева тоже. Сколько каждый из них пролежал без памяти, никто не знает. Кто-то, может, полдня, а кто-то сутки.

Сам я ничего не помню до попадания на берег, и сколько пролежал, тоже не знаю.

А если мы ошиблись хоть на два дня, то и у Святослава выйдет неправильно. Хотя на сколько он промахнётся, я не знал. Может, и не сильно.

Говорить вслух я это не стал. Людям сейчас нужна была хоть какая-то цифра.

Святослав выбрал ровное место на гальке, на солнце, подальше от тени ската.

— Прямая палка есть? — спросил он.

Женя отдал ему жердь, которую тесал для шалаша, укоротив её топором. Святослав воткнул её в гальку и долго выставлял, глядя на неё то с одной стороны, то с другой.

— Отвеса нет, — пожаловался он. — Ну да ладно, на глаз.

— Отвес можно сделать, — сказал Стас. — Камень на верёвке. Верёвка есть?

Верёвки у нас было мало, но кусок нашёлся. Стас подвесил к нему камень с кулак и держал рядом с палкой, пока Святослав подправлял её по нитке.

— Инженер? — спросил я у Стаса.

— Строитель, — ответил он. — Инженер-строитель, по высоткам и торговым центрам. Отвес у меня в голове с института.

Нам как раз надо было ставить жильё на восемнадцать человек, и инженер-строитель тут пришёлся кстати. Я это себе отметил.

Дальше Святослав работал, а остальные сидели и ждали.

Каждые несколько минут он ставил камешек туда, где кончалась тень от палки. Тень укорачивалась и ползла по гальке, а камешки ложились дугой. Стас по его просьбе называл время по своим часам, и Святослав повторял его вслух, чтобы запомнить. Дима сидел рядом на корточках и следил за тенью, не дыша.

Около часа никто ничего не говорил. Люди попрятались от солнца. Инна поила дядю, а Милана спала на руках у Стаса. Дима принёс Святославу воды.

— Благодарю вас, — сказал ему Святослав, как взрослому.

Потом тень перестала укорачиваться и снова начала расти.

— Вот, — Святослав ткнул палкой в самый близкий к шесту камешек. — Это наш полдень, солнце выше всего. Сколько было на ваших, когда я его клал?

— Без шестнадцати час, — ответил Стас.

— Без шестнадцати час, — повторил Святослав и прикрыл глаза.

Он считал про себя, шевеля губами, а потом начал объяснять вслух. Похоже, больше для себя, чтобы не сбиться, но все слушали.

— Земля за сутки поворачивается на триста шестьдесят градусов. Двадцать четыре часа на триста шестьдесят, значит, на каждый час пятнадцать градусов, а на каждые четыре минуты один. Часы идут по маврикийскому времени. На Маврикии полдень, условно, в двенадцать. А у нас полдень наступил на сорок четыре минуты позже, потому что мы западнее. Сорок четыре минуты, это одиннадцать градусов. Маврикий примерно на пятьдесят седьмом с половиной градусе восточной долготы. Отнимаем одиннадцать, выходит сорок шестой.

— А широта? — спросила Аня.

— Широта по длине тени, — Святослав показал на палку. — Тень в полдень чуть длиннее половины палки, плюс дата. В конце марта солнце стоит почти над экватором, значит, всё решает наклон тени.

Тут он надолго замолчал и чертил пальцем на гальке какие-то углы, стирая и рисуя заново. Потом сам себе кивнул.

— Двадцать девять, может быть, тридцать градусов южной широты, плюс-минус, конечно, — сказал он.

— И что это значит? — спросил Валера. — Нам-то что с этих градусов?

— Это значит, что мы в Индийском океане, южнее Мадагаскара, — ответил Святослав. — Если мои цифры верны, до южного края Мадагаскара отсюда километров триста-четыреста к северо-западу, а до Маврикия и до Африки дальше.

— Триста километров, — сказал Валера. — Это немного.

— Немного, если на машине, — сказала Рита. — А по воде?

Никто ей не ответил.

— Только тут нет острова, — сказала Аня.

Все повернулись к ней.

— На картах, — пояснила она. — У нас в рубке висела большая карта маршрута, и мы, экипаж, её знали все наизусть, потому что пассажиры каждый день спрашивали, где мы. От Маврикия до Кейптауна по этому пути земли нет. Ни одного острова, одна вода. Капитан даже шутил, что это самый скучный кусок рейса.

— Но вы же его видели, — сказала Ольга. — Мы с Димой видели с палубы горы.

— Видели, — кивнула Аня. — В ту ночь, вечером, и наши в рубке спорили. Штурман кричал, что это ошибка, что тут ничего быть не может. Мне это потом девочки из ресторана рассказывали: они туда кофе носили. Пассажирам объявили, что это остров и мы пройдём мимо. А что это за остров, экипаж сам не знал.

Стало тихо.

Я смотрел на палку Святослава, на камешки дугой. Цифра у нас теперь есть, а что с ней делать, непонятно. Остров, которого нет на картах, где-то южнее Мадагаскара. Если штурман лайнера его не знал, то и искать нас на нём никто не станет.

— Если это вообще наш мир, — сказал Леонид.

Он сидел на своём бревне у шалаша и строгал что-то ножом для масла.

— Ты о чём? — спросил Валера.

— О том. Вы зверей видели? — Леонид ткнул ножом в сторону ската, где на подушке сидел Чебу. — Вон тот синий, у него четыре глаза, два больших и два маленьких, ты присмотрись. А эти на ветке камнем становятся. Какой это Мадагаскар? Нет такого Мадагаскара.

Рита посмотрела на Чебу, и он уставился на неё всеми четырьмя.

— Мамочки, — сказала она тихо.

— Вот и я говорю, — Леонид снова взялся строгать. — Может, это вообще другая планета. Или мы все померли и это такой ад. Я после того фрукта вообще ничему не удивляюсь.

— Мир наш, — сказал я.

Леонид поднял голову.

— С чего ты взял?

— Луна та же, что дома: я на неё каждую ночь смотрю, — сказал я. — И Святослав вон посчитал по солнцу, вышло то, что могло выйти. А лайнер был наш, обычный, и люди с него говорят по-русски и помнят Маврикий. Совпадений слишком много. Звери тут чужие, это да. Но если мир и не совсем наш, то очень похожий, и материки в нём там же, где были. Мадагаскар где-то там, — я махнул рукой на запад. — Вот из этого я и исхожу.

— А если ошибаешься? — спросил Леонид.

— Значит, ошибаюсь, — ответил я. — Сидеть и ждать, пока узнаем, что это за мир, нам всё равно нельзя.

Леонид хмыкнул и ничего не сказал.

— Так как выбираться-то? — Валера вернул разговор туда, откуда начал. — Триста километров по воде. Плот строить?

— Плот не годится, — сказал я. — Он плывёт, куда несёт течение, а нам надо на запад. Куда здесь идёт течение, никто не знает. Может, на восток, в открытый океан, и тогда нас унесёт туда, где вообще ничего нет. Нужна лодка, которой можно править.

— Лодку из чего? — спросил Стас. Он даже перестал считать для Миланы.

— Из того, что прибивает с лайнера, — сказал я. — На старый берег каждый день что-то приносит: доски, двери. Если связать два корпуса, получится катамаран. Он устойчивее простой лодки и на волне не перевернётся. Парус можно сделать из тента. Это не завтра и не через неделю. Для начала надо понять, какие тут ветра, и найти, из чего делать поплавки, а это может занять месяцы.

— Месяцы, — повторила Рита.

— Да. А пока, — сказал я, — главное в другом: огонь не должен гаснуть ни на минуту. Днём мы кладём в него сырые ветки, чтобы было больше дыма, который видно издалека. Если мимо пройдёт корабль или пролетит самолёт, нас увидят. Это сейчас самое важное, важнее еды.

— А нас ищут? — спросила Зоя. Это было первое, что я от неё услышал.

— Не знаю, — ответил я. — Но если ищут, то найдут по дыму.

Святослав посмотрел на меня поверх своих камешков.

— Огонь могу держать я, — сказал он. — С такой ногой мне никуда не ходить. Сяду у костра и буду кормить его сырым, пока кто-нибудь не скажет: хватит.

— Договорились, — сказал я.

Пока мы говорили, Аня встала и пошла к скату. Я думал, она хочет в тень, но она остановилась у настила, где лежал дядя, и посмотрела на него сверху. Потом присела на корточки и, вглядевшись в его лицо, негромко сказала:

— Филипп.

Я подошёл.

— Вы его знаете?

— Знаю, — Аня не поднимала глаз от его лица. — Это Филипп. Он был моим начальником. Не прямой, а… над нами. Кем он точно был, я не знаю: у нас все его звали просто начальством. Он ходил в белой форме и проверял, как мы работаем.

Она замолчала, а я ждал, что дальше.

Ольга, когда узнала его, говорила о нём долго, и про палубу, и про то, как он поймал Диму. Аня сказала одно слово и смотрела на Филиппа с осторожностью.

— Хороший был начальник? — спросил я.

Аня пожала плечами.

— Строгий, — сказала она и встала. — Что с ним?

— Рана на голове, жар, — сказал я. — Воду иногда пьёт, но в себя не приходит.

— Понятно, — сказала Аня и отошла обратно к огню, ни разу не обернувшись на Филиппа.

Строгий. Это всё, что она про него сказала.

Филипп, значит. Семь дней я звал его про себя дядей, а теперь у него появилось имя. Когда он очнулся на настиле и посмотрел мне в лицо, то сказал, что я всех угробил. Может, Аня знает и про это? Спрашивать её при всех я не стал. Это я отложил до вечера, а может, и дальше.

Сейчас были дела поважнее.

Инна стояла на коленях рядом с настилом и долго щупала Филиппу затылок вокруг швов, нажимая пальцами то с одной стороны, то с другой. Потом подняла на меня глаза.

— Андрей, — сказала она тихо, чтобы не слышали остальные. — Посмотри вот тут, слева от узлов.

На «ты» Инна со мной заговорила впервые. Видимо, после прибытия пополнения в наши ряды, она решила, что уже можно. Я был не против.

Я нажал там, куда она показала. Под кожей было мягкое и горячее, оно подавалось под пальцем и пружинило обратно.

— Карман, — сказала Инна. — Гной под швами: снаружи сухо, а внутри собралось, и жар от этого. Надо вскрывать, иначе жар не спадёт.

— Вскрывай.

Она посмотрела на меня.

— Ты понимаешь, что я не врач? — сказала она. — Я помощник ветеринара и такое делала собакам, а человеку ни разу.

— У человека затылок устроен так же, — сказал я. — Под кожей гной. Врача у нас нет и не будет, а есть ты.

Она подумала и кивнула.

— Обломок в кипяток, — сказала она. — И держи ему голову.

Обломок, который я носил за поясом, мы кипятили, сколько хватило терпения. Инна вымыла руки кипячёной водой, а я держал голову Филиппу. Он дёрнулся, когда вошло лезвие, и застонал, но не очнулся.

Густой жёлтый гной шёл долго и пах так, что Женя у шалаша отвернулся. Инна выдавила его, сколько смогла, два раза промыла рану из миски и оставила открытой.

— Пусть течёт, — сказала она. — Закрывать нельзя. Если к вечеру жар хоть немного спадёт, значит, попали.

Новые смотрели на это молча. Стас прижал к себе Милану, чтобы она не видела, хотя она спала.

Когда Инна закончила и пошла мыть обломок, Валера встал и подошёл ко мне. Рядом с ним сразу оказалась Рита.

— Слушай, Андрей, — сказал Валера. — Вот ты говоришь про огонь с дымом и про лодку. Это всё правильно. Только вот вопрос, кто тут что решает. Нас девять и вас девять, поровну.

— Валера помогал нам выживать неделю, — сказала Рита, не дав мне ответить. — Всех нашёл и собрал. Если бы не он, мы бы там все поумирали. Значит, ему и решать. Или давайте проголосуем, как положено, кто за кого.

Говорила она уверенно, а Валера стоял рядом и не возражал.

— Голосованием, — сказал Леонид со своего бревна.

Он встал, сунул нож за пояс и подошёл к нам. Остановился рядом со мной, сложив на груди руки.

— Можно и голосованием, — сказал он. — Только я вам сразу скажу, за кого голосую. Главный тут он, — Леонид кивнул на меня. — Я проверял. Первые дни я кругом него ходил, волком смотрел и всё делал поперёк, думал, сам справлюсь. Чуть не помер от одного фрукта. Он меня с того света вытащил, а потом ещё ночью вытащил этого пацана из ямы и его девку из-под крика. Огонь и правила у него, и на дым вы шли к нему.

Он посмотрел на Валеру сверху, а Валера был не маленький.

— Так что голосуйте, — сказал Леонид. — А я за него. Он единственный кто тут знает, что нужно делать.

Валера смотрел на Леонида и на меня, а потом на своих: на Стаса с девочкой, которая пила нашу воду, и на Святослава у нашего огня, с ногой, промытой той же водой.

— Ладно, — сказал он. — Пусть пока так.

«Пока» он сказал тихо, но я услышал. Рита взяла его под руку и ничего не сказала.

Голосовать никто не стал. Я счёл это признанием.

— Тогда давайте распределимся по делам, — сказал я. — Стас, ты строитель. Нас восемнадцать человек, и всем надо где-то спать. Под скатом места на троих, шалашей два. Посмотри, что можно поставить из того, что есть, и скажи, чего не хватает.

— Сделаю, — Стас кивнул, не отрываясь от Миланы. — Как она проснётся, пойду смотреть.

— Валера, — я повернулся к нему. — Ты умеешь ходить по лесу, это видно. У тебя правильные обмотки.

— Егерь я, — сказал он коротко. — Десять лет оттарабанил. Если бы не племяш, так бы никуда из своего леса и не выезжал.

Егерь. Вот этого я не ждал.

— Тогда охота и лес на тебе, — сказал я. — Только не один и не завтра. Пусть заживут ноги. И правила наши выучи, у нас тут не тайга, тут другие звери. Проба еды, тишина. Я тебе всё расскажу.

— Хорошо, — согласился он.

— Аня, ты по камням лазаешь. Мне нужна разведка: что вокруг, где ещё гнилухи, где камни, откуда далеко видно. Тоже не завтра.

— Хорошо, — Аня кивнула, но по лицу было видно, что «не завтра» ей не понравилось.

— Рита, Ольга, на вас еда, — сказал я. — Всё, что приносят, считаете, и чтобы всем доставалось поровну. Святослав поддерживает огонь.

Рита кивнула и посмотрела на Ольгу, а Ольга на неё, и они обе, похоже, решили, что разберутся.

Люди разошлись по делам. Женя пошёл доделывать шалаш, а Стас сидел с Миланой у шеста Святослава и смотрел на лагерь, что-то соображая. Валера пошёл к ручью мочить ноги.

А я стоял у огня и думал, что старшим меня только что назначил Леонид. Три дня назад он сам хотел им быть.

После полудня лагерь зашевелился так, как не шевелился ни разу за всю неделю.

Стас с Миланой на руках обошёл площадку дважды, прикидывая что-то на глаз и шевеля губами. Женя с Севой таскали жерди от промоины. Иностранец пошёл с ними сам, хотя его никто не звал, и уже на второй ходке нёс на плече три жерди, а Сева еле тащил одну.

Женя всё время поглядывал на него, и я видел, что ему не даёт покоя одно: человек рядом, а поговорить с ним нельзя.

На третьей ходке Женя не выдержал.

— Экскьюз ми, — сказал он, остановившись перед иностранцем с жердью в руках. — До ю спик Инглиш? Инглиш?

Иностранец посмотрел на него вежливо и ответил длинной фразой. Голос у него был низкий и мягкий, а слова текли без остановок, с какими-то щелчками внутри. Ни одного знакомого слова я в них не услышал.

— Шпрехен Зей Дойч? — попробовал Женя. — Нет? Парле-ву Франсе? Же сью проффессо…

Иностранец снова ответил, уже короче, и развёл руками, всё ещё держа жердь.

— Это не английский, — обернувшись, сказал мне Женя. — И не французский точно. Я знаю, как звучит суахили, у нас в институте был кружок, это и не суахили. Я… — он поправил очки. — Мне кажется, я вообще не знаю такого языка. Даже не могу сказать, к какой группе он относится. Щёлкающие звуки бывают в языках на юге Африки, но там они по-другому стоят, а тут как будто внутри слова.

— Пару слов по-арабски ещё попробуй, — сказал Валера, проходя мимо с водой. — Мы пробовали, не берёт.

Женя попробовал, и иностранец покачал головой.

Тогда Женя показал на себя пальцем и сказал «Женя». Потом показал на иностранца и поднял брови.

Иностранец понял сразу. Показал на себя и сказал два слога со щелчком посередине. Женя попробовал повторить, и у него вышло так, что Сева засмеялся. Иностранец тоже улыбнулся, впервые за день, и медленно повторил ещё раз.

У Жени не вышло и второй раз.

— Простите, — серьёзно сказал ему Женя. — Я буду тренироваться.

Иностранец, кажется, понял и это. Похлопал Женю по плечу и понёс свои жерди дальше, к Стасу.

Жесты он и правда ловил с полувзгляда. Стас показывал ему руками, где копать ямку под стойку, и тот не переспрашивая копал. Где держать, он тоже понимал сразу и держал. Работал он ровно, не торопясь и не останавливаясь, и к середине дня рядом со скатом стояли две новые стойки с перекладиной.

Я сидел у огня с Филиппом и смотрел на иностранца. Интересно было, кто он такой. На лайнере работали люди отовсюду, а такого языка не знает даже учитель. Хотя какие там языки у учителя русского языка.

Может, он из какого-то маленького народа, о котором мало кто слышал. Может, он был в экипаже, на кухне или в машинном отделении, куда не ходят пассажиры. Тогда Аня должна была его видеть, но она смотрела на него, как все, и ничего не говорила.

Это я тоже отложил. Жерди таскать он умеет, и ладно.

Ближе к вечеру иностранец понёс последнюю жердь мимо большого дерева над лагерем, и там остановился.

Он стоял у старой ямы, той, что с камнями. Смотрел вниз, на дно, где в тени лежали пять камней и светились ровным белёсым светом. Я ждал, что он полезет их трогать, как полез бы любой, кто увидел это впервые.

Он не полез.

Стоял и долго смотрел, минуты три, а может, и больше, держа жердь на плече. Потом отступил назад, не поворачиваясь спиной к яме, и только тогда пошёл к Стасу.

Я посмотрел ему вслед.

Камни до него видели и другие: Рита с Зоей подходили к яме после обеда. Рита ахала, Зоя хотела слезть, и я их обеих отогнал. А этот подошёл сам, смотрел долго и отошёл пятясь.

Знает он что-то про такие камни? Или просто осторожничает и не трогает того, чего не понимает? Тогда он умнее меня: я-то руку протянул.

Спросить его было нельзя. Я сделал себе зарубку на потом.

Под вечер ко мне подошёл Стас.

Милана у него на руках уже не горела так, как утром. Она выпила почти всю бутылку по глотку, и её больше не рвало. Она уснула у него на плече, и Стас носил её так весь день, не выпуская.

Он опустился на гальку у огня и долго молчал, глядя, как Святослав подкладывает в костёр сырые ветки.

— Андрей, — сказал он. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Вы же спасатель, мне Дима говорил. Людей ищете, это ваша работа.

— Была работа.

— Найдите Лену, — сказал Стас. — Пожалуйста. Она где-то там, на берегу. Она плавает лучше меня, я знаю, она выплыла. Мы вдвоем с Миланой очнулись на обломке, а её не было. Я неделю шёл по берегу и искал, каждый день. Святослав тоже свою искал. Мы думали, может, она где-то с другими. Вот, нашли других, — он обвёл рукой лагерь. — А её нет.

Святослав у костра перестал подкладывать ветки и повернулся к нам.

— И мою, если вам не трудно, — сказал он тихо. — Я понимаю, что шансов мало: Тамара плохо плавала. Но я бы хотел знать.

Я посмотрел на них обоих.

Найти потерявшегося человека я умел лучше всего остального. Для этого нужны знающие люди и еда с водой на два дня пути. И искать надо в первые дни, потому что шансов с каждым днём меньше.

Неделя уже прошла.

А людей у меня не было. У половины лагеря больные ноги, и еды на завтра ноль. Если я сейчас уведу людей вдоль берега, лагерь останется без рук, а костёр без присмотра.

Отказать я тоже не мог.

— Буду искать, обещаю, — сказал я. — Вдоль берега, в обе стороны, но позже, когда люди будут сыты и заживут ноги. Иначе я растеряю всех и никого не найду.

— Когда? — спросил Стас.

— Не знаю. Как только смогу.

Стас кивнул и опустил глаза на Милану. Святослав снова взялся за ветки.

Больше они ничего не сказали. А я сидел и думал, что пообещал двоим то, чего могу и не сделать.

— Поиск, — сказала Аня у меня за спиной. — Это хорошо. А разведку ты мне на «не завтра» отложил.

Я обернулся. Она стояла у огня, сложив руки на груди, и на «ты» перешла сама, даже не заметив. А может, и специально.

— Отложил, — сказал я. — У тебя ноги целые, а у всех остальных нет. Пойдёшь одна, а если что, кто тебя искать будет?

— Ты, — сказала Аня. — Ты же спасатель.

— Вот поэтому одна и не пойдёшь.

— Тогда пошли вдвоём. Завтра. Я смотрю сверху, ты внизу. Залезу на скалы у мыса, оттуда видно далеко. Я видела оттуда ваш дым, значит, оттуда и Мадагаскар будет видно, если повезёт.

— Мадагаскар оттуда не видно, до него триста километров.

— Ну, значит, не Мадагаскар, — она пожала плечами. — Но что-нибудь будет видно. Зачем сидеть, если можно смотреть?

— Затем, что в лесу живёт что-то, что отвечает на крик. Ты на скале, а внизу никого. Сорвёшься и закричишь…

— Я не срываюсь, — перебила Аня. — Я восемь лет лазаю и ни разу не кричала.

— Значит, до сих пор везло.

— Вот и проверим, — сказала она.

Ответить я не успел, потому что увидел Ольгу.

Ольга сидела у ската на двери, вытянув больную ногу, и смотрела на нас. Смотрела и прятала улыбку в ладонь, будто зевала, но её всё равно было видно.

Отвечать я передумал.

— Поговорим завтра, — сказал я Ане. — Когда посмотрю на твои ноги ещё раз.

— Ноги у меня в порядке, — ответила Аня и, развернувшись, ушла к своим. Я видел, что последнее слово она оставила за собой и этим довольна.

Ольга убрала ладонь от лица и стала смотреть в огонь с очень серьёзным видом.

Женя тем временем сидел на бревне с куском доски на коленях и рисовал на ней обожжённой палочкой. Рядом стоял Валера и подсказывал. Я подошёл посмотреть.

На доске были столбики и чёрточки, а под ними имена.

— Караулы, — сказал Женя, не поднимая головы. — Я утром пробовал, не сходилось, а теперь людей больше. Смотри: ночь делим на четыре смены, по два человека в смене, а днём двое на охране, пока остальные работают. Никто не стоит больше одной смены за сутки, и можно всем спать. Вот имена: все, кто на ногах, по разу. Стас тоже, и…

— Стас пусть с дочкой спит, — сказал я. — Пока она болеет.

— Хорошо, — Женя вычеркнул что-то палочкой. — Тогда вместо него Зоя, и всё равно сходится. Смотри, сходится!

Он повернул ко мне доску, и лицо у него было такое, как у Димы, когда тот принёс мне первую рыбу.

— Сходится, — согласился я.

Караул был расписан по сменам, и все могли спать.

Инна позвала меня от настила. Я подошёл, и она приложила мою руку к шее Филиппа.

Шея была тёплая, но не горячая, как утром.

— Спадает, — сказала Инна. — Не ушёл, но спадает. Значит, попали куда нужно.

Из раны на затылке ещё сочилось, но уже не жёлтым. Филипп спал, дыша ровнее, и лицо у него было спокойнее.

— Это ты попала, — сказал я.

— Мы, — поправила Инна и пошла мыть руки.

Солнце уже садилось в море, и в лагере стало серо. Святослав подкладывал в костёр сырые ветки, и густой дым уходил вверх. Видно его было, наверное, километров на десять. Люди сидели у огня, на гальке и на досках, говорили вполголоса. Еды на завтра у нас никакой не было, кроме двух рыб в холодосе, оставленных детям на вечер.

— Дима, — позвал я. — Сходи в холодос, принеси нам две рыбы.

— Сейчас! — Дима вскочил.

Холодос стоял под деревом над лагерем, в двадцати шагах, и от костра его было видно. Дима побежал туда, и я слышал, как скрипнула отодвинутая дверца.

Потом стало тихо.

Я ждал, что он побежит обратно, но он не бежал. Стоял у холодоса и смотрел куда-то вбок, в сторону старой ямы.

Обратно он пошёл медленно, держа в одной руке рыбу на листе, а другой показывая назад, на дерево.

— Дядя Андрей, — сказал он, подойдя к огню, и голос у него был тихий и деловой, как всегда, когда он боялся. — Кто-то закопал яму с теми камнями.