Глава 21

Я посмотрел туда, куда показывал Дима. Под большим деревом было уже темно, и ямы я отсюда не видел.

Кому понадобилось её закапывать? Я перебрал всех, кто был в лагере. Зоя после обеда хотела слезть к камням, но я её отогнал. Иностранец стоял над ямой минуты три и отошёл пятясь. Сева знал, где у нас что лежит, ещё с тех ночей, когда таскал рыбу. А может, это и вовсе не человек: зверь роет нору и сбрасывает землю куда придётся.

Гадать у костра было бесполезно. Надо было идти и смотреть.

— Рыбу отдай Рите, — сказал я Диме. — И сиди у огня, пока я не вернусь.

— А вы куда? — спросил он, хотя прекрасно знал куда.

— Смотреть, кто у нас такой хозяйственный.

Дима отдал рыбу Рите, но садиться не стал, а встал у края площадки и смотрел мне вслед.

Я вытащил из костра головню потолще и огляделся. Брать с собой надо было того, кто разбирается в следах лучше меня. В темноте я видел не лучше любого другого, а личинок на такую мелочь тратить не хотелось.

— Валера, — позвал я. — Пойдём со мной. Ты лучше видишь следы.

Он без вопросов поднялся с бревна. Рита взяла его за локоть.

— Валера, ты там недолго, — сказала она. — Ноги у тебя ещё не зажили, а там склон и темно.

— Тут рядом, Рита, — ответил он. — Посмотрю землю и вернусь.

Она подержала его за локоть ещё немного и отпустила.

До дерева было шагов двадцать вверх по склону. Холодос с отодвинутой дверцей стоял, как его оставил Дима, а дальше, у самых корней, была старая яма.

Вернее, ямы там больше не было.

Земля лежала вровень с краями, и сверху была примята. Я поднёс головню ближе. Камни были либо закопаны. Либо их кто-то утащил.

Валера присел на корточки и положил ладонь на землю.

— Свежая, — сказал он. — Сегодня насыпали, сырая ещё. А вот следов никаких нет, ни ноги, ни лапы.

— Может, затёрли?

— Может, — он повёл рукой вдоль края. — Только когда затирают, полосы остаются. Хоть веткой затирай, хоть ладонью, всё равно видно. А тут как утюгом прошлись.

Я посветил вбок, туда, где Кимы бросали землю, когда копали. Там лежал рыжий отвал с комками глины. Теперь от него осталась низкая кучка, а вокруг была плотная утоптанная земля.

— Землю брали оттуда, — показал я. — Из отвала обратно в яму.

— Похоже, — согласился Валера. — Носили чем-то. Руками тут долго таскать.

Таскали, выходит, перед самым закатом, и никто в лагере не заметил. Хотя все были при деле: одни ставили стойки, а я у огня спорил с Аней. Под деревом можно было устроить хоть стройку.

Чем носили? Ведёрко весь день стояло у огня, а миски были на виду у Риты. Получалось, что ничем.

— А что за камни тут были? — спросил Валера. Он слышал как Дима про них говорил.

— Необычные светящиеся камни, — не стал юлить я. — Оттолкнули меня при первой встрече. Но других к себе подпускали. Нас они заинтересовали, но мы оставили их изучение до удобного случая.

Я повёл головнёй по кругу и увидел синих жаб.

Они сидели на краю засыпанной ямы у корня, бок о бок. Свет им не мешал: ни одна не дёрнулась.

Я узнал обеих по синеве в чёрных пятнах, потому что другой такой синевы на острове пока не видел. Одна жила на гнилухе над промоиной, сколько я её помнил. Вторую Кимы принесли с берега в миске, и я велел Жене с Димой посадить её к первой, чтобы сидели вместе.

Сидели они, выходит, хорошо. Даже переехали вдвоём, от гнилухи сюда, а это для жабы путь неблизкий.

— Так вы всё-таки подружились, — сказал я им. — Молодцы какие.

Жабы смотрели на меня и не моргали.

— О, — сказал Валера за моей спиной. — Вот и ужин.

Он шагнул мимо меня и нагнулся к ближней, протягивая руку. Я перехватил его за запястье. Рука у него была твёрдая, и держать её пришлось как следует.

— Не ешь синюю жабу, — сказал я.

Валера посмотрел на меня, потом на мою руку у себя на запястье.

— Ты чего, Андрей? Я ж не сырую. Испечь в углях, и всё.

— Ни сырую, ни печёную. У нас правило: синее в рот не берём. Никакое, нигде.

— Да я жаб всяких видел, — он не вырывался, но и руку не опускал. — У меня на кордоне такие под каждым пнём сидели. Ну, не такие, бурые. А эта мясистая, гляди. Тут на двоих детей суп.

— Бурых я тоже видел, — сказал я. — А синих тут никто не пробовал. И пробовать мы будем что угодно, только не синее.

— Почему?

— Не знаю, — честно ответил я. — Пока всё синее здесь оказывалось с подвохом. А людей у меня теперь восемнадцать, и пробовать синее я никому из них не дам.

Валера помолчал. Потом опустил руку, и я его отпустил.

— Яркое — значит, ядовитое, — сказал он, выпрямляясь. — Это любой пацан у нас в деревне знает. Жрать охота, вот и забыл.

— Охота всем, — сказал я. — Завтра что-нибудь придумаем.

Сказал я это спокойно, а сам ещё не знал, что именно придумаем. Думай, Кром, до утра есть время. Еды на утро не было. Две рыбы, которые принёс Дима, уходили сегодня детям.

Я снова посмотрел на жаб. Ближняя мигнула нижним веком, один раз, и опять застыла.

— Ну, — спросил я у неё, — может, вы видели, кто тут копал?

Жаба ничего не ответила. Валера хмыкнул.

— Ты всегда со зверями разговариваешь?

— Со всеми, кто слушает, — ответил я. — Они хотя бы не спорят.

Он хмыкнул ещё раз, уже веселее.

Теперь надо было решать с ямой. Раскопать её прямо сейчас, при одной головне? Камни меня отбрасывают, стоит протянуть к ним руку. Это я проверил совсем недавно и повторять не хотелось. Значит, копать будет кто-то другой. А чужие руки в темноте, рядом со светящимися камнями, которые неизвестно что умеют… Не нравилась мне эта идея. Утром будет светло, и я хотя бы увижу, кто что делает.

К тому же камни никуда не делись: если бы их вынули, зачем потом закапывать пустую яму?

Хотя вопрос был хороший. Зачем вообще закапывать?

Я отложил его до утра, потому что ответа на него у меня не было.

— Копать будем утром, — сказал я Валере. — А сейчас поставим здесь человека.

— Чего ждать? — Валера кивнул на головню. — Свет есть, руки есть. За час выкопаю.

— Будем знать утром. Эти камни меня один раз уже отбросили, когда я к ним потянулся, и я до сих пор не понял, как они это делают. Пускать к ним чужие руки в темноте я не стану. Утром хотя бы увижу, что с тобой происходит, если они и тебя не полюбят.

Валера посмотрел на засыпанную яму, потом на меня.

— Ладно, — сказал он. — Твой лагерь, твои камни. Но я бы копнул.

Мы вернулись к огню. Женя сидел над своей доской и что-то в ней поправлял.

— Кто у тебя первый? — спросил я.

Женя провёл пальцем по столбику.

— Сева и Кира, первая смена.

— Сева, — позвал я. — Ты сегодня дежуришь у дерева, у старой ямы. Кира у костра.

Сева вскочил так быстро, будто его уже в чём-то обвинили.

— А что там? Я ничего не трогал, честное слово, я туда даже не ходил сегодня.

— Знаю, что не трогал. Кто-то закопал яму. Смотри, кто подходит, и ничего сам не трогай. К камням не лезь, к жабам тоже.

— К каким жабам? — не понял Сева.

— Там две синие сидят. Их не трогать.

— Хорошо, — сказал Сева и тут же переспросил: — А если они ко мне полезут?

— Не полезут, — пообещал я. — Им и без тебя хорошо.

Он, оглядываясь, ушёл к дереву. Я сел у огня рядом с Димой, и он, не спрашивая, придвинулся ко мне.

— Нашли, кто закопал? — спросил он шёпотом.

— Утром найдём, — ответил я. — Спи давай.

Это «найдём» я тут же поправил про себя: найдём, если повезёт. А потом устроился поудобнее и уснул. Проснулся как от толчка. Внутренний будильник работал исправно и я спал ровно столько, сколько сам себе отмерял.

Мой черёд был последним, перед рассветом. Я сменил Леонида у дерева, когда над лесом посерело небо.

— Никого, — сказал он, зевая. — Жабы твои посидели ещё немного, потом ушли. Куда, не видал.

— А кто их видал? — спросил я.

— Сева. Говорит, ушли вдвоём, в кусты, — Леонид потянулся так, что хрустнуло в плечах. — Ты им ещё имена дай.

— Подумаю, — пообещал я.

Земля над ямой лежала так же ровно, как вечером. Никто к ней ночью не подходил, если верить двум сменам. Я посидел у корня до света и сверху смотрел на лагерь.

Восемнадцать человек спали кто где: кто под скатом и в шалашах, а кто прямо на досках у огня. Святослав дремал сидя, но каждый раз, когда огонь проседал, открывал глаза и подкладывал ветку. Дым шёл вверх ровным столбом.

Утром первым делом я позвал Инну к больным.

Начали с Филиппа. Инна положила ладонь ему на шею, подержала и переложила на лоб.

— Жара нет, — сказала она. — Ночью ещё был, а к утру совсем ушёл.

Она повернула Филиппу голову набок и посмотрела рану. Из неё сочилось светлое, без желтизны, и края уже не так топорщились.

— Чистая, — сказала Инна. — Гной больше не собирается. Ещё день пусть будет открытой, потом посмотрим.

— В себя не приходил?

— Нет, — Инна отвела глаза от раны. — Пьёт, когда ложку подношу, и глотает, а глаз не открывает. Андрей, я не знаю, почему он не просыпается. Жара нет, раны чистые. Может, это голова. Может, ему просто надо долго спать. Я правда не знаю.

— Я тоже, — сказал я. — Поим и ждём.

Худой Филипп лежал на настиле, и борода у него за неделю отросла ещё на палец. Сколько он так пролежит, день или неделю, никто не знал. И что он скажет, когда очнётся, я тоже не знал.

С Миланой было веселее. Она проснулась раньше отца и сидела у него на коленях, требуя есть.

— Лоб холодный, — Инна потрогала её, а потом заглянула ей в рот. — Язык розовый. Жар ушёл, Стас. Вот теперь можно кормить, только понемногу: рыбный отвар, когда будет рыба, а саму рыбу на другой день.

— А когда будет рыба? — спросила Милана.

— Скоро, — сказал Стас и посмотрел на меня.

Я кивнул: спорить при ребёнке не стоило. Только отвечать за это «скоро» теперь предстояло мне.

Святослав сам вытянул ногу, не дожидаясь, пока к нему подойдут.

— Смотрите, — сказал он. — Вчера дёргало, сегодня меньше. Я, знаете, старый полевик, на мне всё заживает, как на собаке. Жена говорит, — он запнулся и поправил себя: — говорила, что на мне и гвоздь зарастёт.

Инна присела и долго разглядывала голень. Края раны порозовели, и отёк вокруг спал. Жёлтого я не увидел.

— Хорошо, — сказала она. — Только держите её открытой и промывайте кипячёной водой утром и вечером. И никуда не ходить.

— А я и не собираюсь, — Святослав кивнул на костёр. — У меня огонь.

— Вот и сидите при огне, — сказала Инна.

Трое больных, и всем троим стало лучше. За неделю на острове это было первое утро, когда я мог так сказать.

А еды ни у кого не было.

Я встал посреди площадки, у огня, чтобы меня все видели.

— Слушайте, — сказал я, и разговоры стихли. — Еды у нас нет ни крошки. Две рыбы вчера съели дети, и больше ничего. Если сегодня ничего не добудем, вечером есть будет нечего. Значит, сегодня работают все, кто на ногах, и у каждого будет своё дело.

Люди смотрели на меня. Кто-то кивнул, кто-то нет.

— Валера, — сказал я.

Он поднял голову.

— Вчера я сказал тебе: лес не завтра, пусть ноги заживут. Сегодня завтра наступило, а есть нечего. Как ноги?

Валера молча размотал обмотку на одной ноге и показал. Порезы затянулись коркой, ничего не мокло.

— Нормально ноги, — сказал он. — Я и вчера бы пошёл.

— Тогда идёшь сегодня. Только не один.

— Я с ним, — тут же от шалаша сказал Леонид.

Он уже стоял, с дубиной за поясом, как будто ждал этого с ночи.

— Кто-то должен таскать мясо, — пояснил он. — Он егерь, он найдёт. А я донесу. Ящера я пёр, и ещё допру.

Валера посмотрел на Леонида, потом на меня и пожал плечами.

— Пусть идёт. Здоровый, пригодится.

Рита у ската открыла было рот, но промолчала. Я заметил это и решил, что разговор с ней будет вечером.

— Возьмёшь пращу и копьё, — сказал я Валере. — И вернуться надо до заката. В лесу ни в коем случае не кричать: тут на крик кое-кто отвечает, и встречаться с ним не надо. Что убьёте, несёте сюда, а ничего незнакомого на месте не пробуете, даже если оно само в рот просится.

— А если ничего не убьём? — спросил Валера.

— Тогда возвращаетесь до заката с пустыми руками. Лучше так, чем в темноте бродить по лесу.

Валера взял пращу и копьё из бруска, покрутил его в руке, проверяя, как лежит. Ничего не сказал, но по лицу было видно, что оценил.

Дальше нужна была верёвка. Без неё Стасу нечем вязать навес. Да и в принципе без неё ничего не сделать. Последний кусок ушёл на отвес Святославу.

— Кто-нибудь умеет крутить верёвку? — спросил я. — Хоть из травы, хоть из коры.

Все молчали. Потом Кира подняла руку, как в школе.

— Нитку я умею, — сказала она. — У меня своё ателье было. Ну, маленькая мастерская, шили на заказ, — она активно жестикулировала пока говорила, показываю то нитку, то толстую верёвку. — Верёвка ведь та же нитка, только толще. Было бы из чего.

Кира до сих пор молчала. Говорила она ровно, без лишнего, и ни разу не посмотрела на Зою, сидевшую рядом с Ритой.

— Из чего, это вопрос, — сказал я.

Иностранец, сидевший у края площадки, вдруг встал. Он показал рукой на ручей, потом на свои ладони и сделал движение, будто тянет из ладони нитку. Потом посмотрел на Киру и показал на ту же верёвку, на которую она показывала.

— Он что-то знает, — сказала Кира.

— Идите с ним, — сказал я. — Посмотрите, что он покажет.

Как он нас понял, я и думать не хотел. Может по жестам. Хотелось бы в этом верить. Но в список пошёл и этот факт.

Иностранец повёл Киру к ручью, и я пошёл следом, на всякий случай. У воды, ниже по течению, росла высокая трава с жёсткими листьями, мне по грудь. Иностранец сорвал один лист, надломил у основания и потянул. Лист разошёлся вдоль, и из него вытянулись длинные белые нити. На вид они были тонкие и прочные. Знал он эту траву, что ли?

Кира взяла у него нити и подёргала.

— Крепкие, — удивленно сказала она. — Как леска. Если их скрутить вдвое, а потом ещё раз вдвое, — она уже что-то прикидывала, перебирая нити пальцами, — будет верёвка. Только это долго, и листьев нужно много.

— Листьев тут хватит, — сказал я. — Это сейчас самое важное после еды.

Кира кивнула, и они с иностранцем сели у травы. Он рвал листья, а она их расщипывала. Объяснялись они руками и, похоже, друг друга понимали.

Когда я вернулся на площадку, Женя уже стоял с топором.

— Мне что? — спросил он. — Я понимаю, что от меня толку на охоте мало, но рубить я, кажется, научился.

— Дрова, — сказал я. — Сырые ветки кольцом у огня, чтобы сохли, и длинные прямые палки без сучков, на копья и Стасу на навес. Чем больше, тем лучше.

— Понял. Кольцом и прямые, — повторил Женя.

— Рита, на тебе вода, — сказал я. — Кипятить весь день: сырую из ручья мы не пьём, а людей теперь вдвое больше. Вечером на тебе готовка, если будет что готовить.

— Будет, — сказала Рита так уверенно, будто это зависело от неё. — А вода в одном ведёрке на восемнадцать человек? Там по полкружки на каждого за раз выходит. Я его с огня снимать не буду, пусть весь день стоит. Канистры пустые есть? Кипячёную сливать туда, чтобы остывала, а ведёрко сразу обратно.

— Канистры у ската, — сказал я. — Берите.

— Тогда ладно, — сказала Рита. — И сухих дров мне под руку, Женя, какие найдутся. На сырых я воду до вечера не вскипячу.

Диана сидела у ската, обхватив колени. За всё утро она не сказала ни слова.

— Диана, — сказал я. — Посиди с Миланой, пока отец работает. Инна рядом.

Она посмотрела на меня, потом на Милану и молча кивнула. Милана тут же подсела к ней и стала что-то рассказывать. Диана слушала.

Тут поднялась Ольга.

Она встала с двери сама, опираясь на стойку ската. Постояла, проверяя ногу, и шагнула ко мне.

— Андрей, я тоже иду, — сказала она. — Куда вы там собрались, на старый берег? Я неделю на этой двери сижу. Неделю! Дима бегает, все бегают, а я сижу и смотрю, как вы работаете. Я могу носить или хотя бы смотреть, что прибило.

— Ольга, вы до старого берега будете идти полчаса, а потом ещё обратно с грузом, — сказал я. — Колено не выдержит.

— Выдержит.

— Не выдержит. А мне потом нести и вас, и груз.

Она посмотрела на меня так, что я понял: просто так она не сядет.

— Тогда дайте мне дело здесь, — сказала она. — Какое угодно. Только не сидеть.

Дело у меня было.

— Острогу знаете? — спросил я.

— Видела, как Дима ловит.

— Вот и ловите с Димой у корня. Там можно сидеть, на самом корне, над водой. Дима загоняет, вы бьёте. Только всю рыбу не берите, а то завтра ловить будет нечего: половину оставляете.

— Половину, — повторила Ольга. Лицо у неё прояснилось. — Дима, ты слышал? Мы на рыбу.

— Слышал! — Дима уже бежал за острогой.

Чебу спрыгнул с подушки и побежал за ним. Моргуны, сидевшие на ветке над промоиной, проводили их глазами. На берегу Чебу на них обернулся, и Моргуны застыли с приоткрытыми пастями. Отпустило их, только когда Чебу скрылся за камнями.

Оставалась вылазка.

— Аня, — позвал я.

Она подошла, уже готовая спорить.

— Вчера я сказал: разведка не завтра. Сегодня передумал. Мне нужно на старый берег, за хабаром. Нам нужна большая посуда на огонь, чтобы соль выпаривать. Без соли рыбу и мясо дольше дня не сохранишь. Ещё ремни, верёвки, всё, чем можно связать. А старый берег как раз по дороге к твоим скалам.

— Значит, идём? — Аня улыбнулась.

— Идём. Покажешь, откуда видела дым. С нами Зоя и Сева.

— Почему Зоя? — спросила Аня.

— Потому что быстрая, — ответил я. — А Сева сильный. Будет много нести.

Зоя услышала своё имя и встала.

— А далеко идти? — спросила она. — Я могу бегом, если надо. Полчаса туда и обратно мне не трудно.

— Бегом не надо, — сказал я. — Пойдём шагом, обратно с грузом. А что ты быстрая, пригодится, если кого-то придётся послать в лагерь.

Кира у ручья подняла голову, посмотрела на сестру и снова наклонилась к траве.

— А мне что делать? — спросил Стас. Он стоял рядом, уже без Миланы на руках.

— Тебе раскопать яму вместе с Женей, пока я здесь, — сказал я. — А после неё твой навес.

Уходить, не посмотрев яму, я не хотел. Если там что-то не так, лучше узнать это утром, чем вечером в темноте, когда я вернусь.

Стас сразу присел под деревом у края и потрогал землю, как вчера Валера.

— Плотно легла, — сказал он. — Утрамбовали. Чем?

— Хотел бы я знать, — ответил я.

Женя принёс доску и начал выгребать землю краем, как лопатой. Стас разгребал руками там, где доска не доставала. Я стоял в трёх шагах и держал руки за спиной.

Со стороны это, наверное, выглядело так, будто я прораб и руковожу. На деле я просто не хотел второй раз лететь спиной в дерево. У меня до сих пор после первого раза ныла грудина.

— Почему вы сами не копаете? — спросил Стас, не поднимая головы.

— Камни меня не любят, — сказал я. — Протяну руку, и меня отшвыривает. Женя видел.

— Видел, — подтвердил Женя. — Это было очень, как бы сказать, убедительно. Андрей летел метра три.

— Два, — поправил я.

Стас посмотрел на меня снизу, но спрашивать дальше не стал. Видимо, решил, что на этом острове лучше верить на слово.

Копали они долго: земля и правда легла плотно. Чтобы время не пропадало, я заговорил со Стасом о том, для чего он мне здесь нужен.

— Ты вчера ходил по площадке, — сказал я. — Что придумал?

Стас выпрямился, отряхнул ладони и посмотрел вниз, на лагерь. Видно было, что думал он об этом всю ночь.

— Шалаши по одному на двоих строить не надо, — сказал он. — Это долго, и много материала уходит. Нужен один длинный двускатный навес на всех, вдоль склона, вон от того камня до ската. Стойки ставим в два ряда через каждые два метра, а сверху перекладины. Крышу из веток и ваших листьев, лопуха. Пол поднять над землёй хотя бы на ладонь, на жердях: от гальки ночью тянет холодом, и от неё к утру все кашляют.

— Сколько стоек?

— Если на восемнадцать человек, то шестнадцать стоек и восемь перекладин, — он посчитал, загибая пальцы. — Две уже стоят, вчера поставили, это начало. А ещё нужны жерди на пол и на скаты. Всего штук сорок длинных палок.

— Женя рубит, — сказал я.

— Слышу, — отозвался Женя из ямы. — Сорок. Хорошо, что я сегодня никуда больше не иду.

— И верёвка, — продолжал Стас. — Много верёвки. Без неё каждую перекладину только на сучок класть, а это до первого ветра.

— Верёвку крутит Кира, — сказал я. — К вечеру что-то будет.

Стас кивнул и показал ниже по ручью, за камни.

— Ещё одно. Где у вас все ходят в туалет?

Вопрос был по делу. Пока нас было трое, никто об этом не думал. Потом семеро, потом девять, и каждый сам находил кусты. Теперь восемнадцать, и через неделю в кусты вокруг лагеря будет страшно ступить.

— Где придётся, — признался я.

— Так нельзя, — сказал Стас. — Нужна одна яма, подальше, шагов за пятьдесят от воды и ниже по склону, чтобы в ручей не стекало. Воду берём только выше лагеря, а моемся и стираем ниже. Иначе через неделю у всех будет понос, и ваша Инна не справится.

Тут он был прав как строитель: он первым делом думал, куда потечёт вода.

— Делай, — сказал я. — Как считаешь нужным. Людей дам вечером, когда вернутся охотники.

Стас коротко кивнул, и я увидел, что ему стало легче. Жена у него пропала неделю назад, а тут была работа, где можно все посчитать.

— Есть, — сказал Женя.

Он стоял на коленях на краю ямы и смотрел вниз. Я подошёл ближе, насколько решился, и тоже посмотрел.

Все пять камней, каждый с кулак, лежали на дне в рыхлом песке. Они светились так же, как в тот день, когда их откопали Кимы: ровным светом, будто внутри у каждого горел фонарик.

— Ничего не пропало, — сказал Женя. — Я пересчитал, их пять.

— Значит, никто их не брал, — сказал Стас. — Просто закопали.

Просто закопали. Кто-то таскал землю перед самым закатом, чтобы спрятать то, что и так никуда не денется. Зачем?

Чтобы не было видно? Камни светятся, а ночью свет видно издалека. Может, кто-то не хотел, чтобы его заметили. Кто, если не мы? Зверь, которому мешает свет? Или, наоборот, свет кого-то приманивает, и от него закопали яму?

Или кто-то из лагеря решил, что камни опасны, и спрятал их, не спросив. Тогда он должен был рассказать. А никто не рассказал.

Я посмотрел через плечо. Иностранец стоял у ручья, далеко, с пучком травы в руке, и смотрел на нас. Когда я обернулся, он не отвёл глаз, но и ближе не подошёл.

Вчера он дольше всех стоял над этой ямой. Спросить его я не мог: общего языка у нас нет. Показать ему руками «это ты закопал?» можно, но понять, что он ответит, я не смогу.

Отложим.

— Обратно закапывать будем? — спросил Женя.

— Нет, — сказал я. — Пусть будет открыто, хотя бы видно, что с ними. Стас, обнеси яму кольями, чтобы никто не свалился, особенно дети. И скажи всем: камни не трогать.

— Сделаю. Колья у меня будут из Жениных палок.

— Мне уже страшно, сколько у меня заказов, — сказал Женя, выбираясь из ямы. — Сорок жердей и колья.

— Справишься, — сказал я. — Ты сам говорил, что научился рубить.

— Я говорил «кажется», — уточнил Женя.

Стас взял палку и вбил её в землю у края ямы первым колом. Я ушёл вниз, к площадке, где меня уже ждали Аня, Зоя и Сева.

Зубочистку я взял себе, Сева взял пустую канистру на всякий случай, и мы пошли по берегу направо от ручья.

Шли вдоль воды, где песок плотнее. Аня шагала впереди легко, босиком ей было не привыкать, и Зоя держалась за ней шаг в шаг. Сева пыхтел с канистрой, а я замыкал и прикидывал, на сколько меня хватит.

Хватало пока неплохо. За неделю это тело научилось ходить, хотя на подъёмах всё ещё сбивалось с дыхания и требовало передышки. Я ему передышки не давал. Пусть привыкает.

Минут через десять я догнал Аню. Разговор, отложенный вчера, лучше было начать там, где никто не слышит.

— Расскажи мне про Филиппа, — сказал я. — Вчера ты сказала «строгий», и всё.

Аня пошла чуть медленнее.

— А что рассказывать? Начальник как начальник, — она пожала плечами. — Ходил и проверял, а если где непорядок, писал докладную. На меня тоже писал, когда я завязала страховку на стенке не по инструкции. Мне потом капитан выговор сделал.

— Обиделась?

— Ещё бы, — Аня фыркнула. — Я эту страховку тысячу раз завязывала. Но узел и правда был не тот.

Она замолчала, и какое-то время мы просто шли. Потом она сказала, не поворачиваясь:

— Я его видела в ту ночь.

Я ничего не сказал, просто шёл рядом и ждал.

— Скалодром был на верхней палубе. Я его закрывала, когда сверкнуло. Потом удар, всё качнулось, и люди побежали вниз, к шлюпкам. Я тоже побежала, а на лестнице меня толкнули. Это был он, Филипп. Все бежали вниз, а он поднимался, против всех, через ступеньку. Наверх, к рубке.

— В той рубашке, в цветах?

— Да, — Аня кивнула. — Я ещё удивилась: он никогда не ходил по кораблю не в форме. А тут в пляжной рубашке и бегом. Он меня даже не заметил. Оттолкнул и побежал дальше.

— А потом?

— Потом не знаю, — сказала Аня. — Я спустилась к шлюпкам. А потом второй удар, и я уже в воде.

Она смотрела вперёд, на берег, и в мою сторону не поворачивалась. Говорила она ровно, но мне показалось, что это не всё и что-то она оставила при себе. Не уверена в том, что видела? Или не хочет мне говорить? А может, мне просто показалось.

Филипп, значит, побежал в рубку. Зачем? Он не на вахте, в отпускной рубашке. Это его работа, когда на корабле беда, бежать туда, где решают? Или он знал что-то, чего не знали другие, и бежал проверить? А может, просто испугался, и ноги понесли не туда.

И почему, очнувшись, он посмотрел на меня и сказал, что я всех угробил?

Я сложил эти «почему» в одну кучу с остальными вопросами про лайнер. Куча за неделю набралась приличная.

— Спасибо, — сказал я Ане.

— За что? — она удивилась.

— За то, что рассказала.

Она пожала плечами и ушла вперёд, к Зое.

К стволу, под которым мы с Филиппом спали первые ночи, мы вышли за полчаса. Дальше начиналась полоса, куда прибивало всё с лайнера. Я надеялся, что со вчерашнего утра море принесло что-нибудь новое.

Море принесло.

На песке у самой воды обломков лежало больше, чем в прошлый раз. Доски и пластик я пропустил, их у нас хватало, а вот спутанный ком верёвок с поплавками меня обрадовал. Чуть дальше на мели болтался белый пластиковый стул без ножки. Его я брать не стал: на трёх ножках долго не просидишь.

— Разбираем, — сказал я. — Всё, что можно связать, нести или поставить на огонь, откладываем. Остальное оставляем.

Сева бросил канистру и полез в ком верёвок. Зоя пошла вдоль воды, внимательно глядя под ноги.

Верёвки оказались толстыми обрывками снастей разной длины, и на некоторых были узлы, которые морем затянуло насмерть. Распутывать их здесь не было времени. Сева скрутил весь ком как есть и закинул на плечо.

— Тяжёлая, — пожаловался он. — Мокрая. Вы не думайте, я донесу, я просто говорю. Она ещё и пахнет, в общем, рыбой, что ли. Донесу, вот.

— Высохнет, будет легче, — сказал я. — А узлы распутаешь вечером. Тебе понравится, это успокаивает.

Сева посмотрел на меня так, будто не понял, шучу я или нет. Я и сам не был уверен.

Под досками нашлись широкие ремни с пластиковыми пряжками. Похоже, ими крепили на палубе лежаки или ящики, чтобы не ездили в качку. Ремней было четыре, и каждый длиной в два моих роста, так что стянуть ими можно было что угодно. Я отдал их Зое.

А потом я увидел колпак.

Он торчал из песка у самого края воды, и металл у него потускнел от соли. Я выковырял его и отряхнул. Это был колпак от палубного фонаря, глубиной с хорошую миску для салата. Стекло из него выбило, а металл остался целый, без дыр, только с одного бока помятый. По краю шли ушки, через которые его, наверное, прикручивали к столбу.

Я перевернул его и посмотрел внутрь. Литра два воды в него войдёт. Если поставить его на три камня над углями, морская вода выкипит, а на дне останется соль. Немного, но если варить весь день, наберётся.

Колпак, если подумать, тоже посуда, просто раньше в нём горел фонарь.

— Сева, — позвал я. — Это понесёшь ты. Не урони, это теперь наша вторая кастрюля.

Сева взял колпак обеими руками, как будто ему вручили что-то хрупкое.

— Андрей! — крикнула Зоя от воды.

Я поморщился: голос у неё был звонкий, а лес недалеко отсюда. Но кричала она не от страха, и лес промолчал.

Она стояла по щиколотку в воде и держала что-то в руке. Когда я подошёл, она протянула мне мокрую сумку.

Это была женская сумка из соломки на деревянных ручках, и одна ручка треснула. С такой ходят на пляж, чтобы положить полотенце и крем. Внутри лежал мокрый платок в цветочек и очки в жёстком футляре.

— В водорослях застряла, — сказала Зоя. — Похоже она чья-то.