Глава 3

Парень был молодой, лет двадцати пяти, может, меньше, и смуглый от загара, какой бывает после месяца на солнце. Короткие мокрые чёрные волосы прилипли ко лбу. На щеках темнела ровная щетина дня в три: у меня такая росла бы неделю и клочьями.

Я смотрел на него внимательно: примет вроде шрама или сломанного носа, по которым я бы что-то понял, на лице не было. Лицо как лицо, обычный парень с пляжа. На выезде я бы такому рюкзак не доверил: щёки у парня были круглые и мягкие, такие в походах не нагуливают, и с животом это сходилось.

Ничего не ёкнуло. Я его не знал, и этот парень на меня из воды тоже смотрел как на чужого.

Я потрогал щетину. Под пальцами она была жёсткая и ровная, и я провёл ладонью дальше, по скуле, к уху, чтобы запомнить. Скула у парня была острая, ухо прижатое, и за ним, как и везде, шрама не нашлось. Парень прожил свои двадцать пять лет, ни разу не ударившись головой, а примета у него нашлась одна, и та на руке.

— Ладно, парень, — буркнул я воде. — Будем знакомы. Андрей. Не отвечай, ты тоже Андрей. Я в курсе.

Он в ответ шевельнул губами. Разговорчивый.

Раз уж я сидел у воды, проверил и эту примету. Опустил левую руку в ручей по локоть и потёр пятно мокрой ладонью, потом пригоршней гальки с песком, как будто оттирал мазут. Кожа вокруг покраснела. Пятно каким было, таким и осталось, и галька после него была чистая. Значит, это не грязь и не краска.

Луч, который шёл к запястью, я померил ещё раз. Он лежал на косточке, там же, где я застал его на берегу, и дальше не ушёл ни на волос.

Утром три пальца, на берегу ноль, сейчас тоже ноль. Либо утром я мерил плохо, либо пятно выросло и встало. Оба варианта были так себе.

Пусть стоит дальше, а я буду мерить его каждый вечер.

Поднял канистру, прижал бутылки локтем к груди.

Обратно шёл по засечкам, и каждая была на месте. Пока я сидел у ручья, солнце заметно сползло, и длинные тени от стволов легли поперёк песка до самой воды. По теням я и прикинул: ещё часа четыре света, не больше.

Я шёл с бутылками в обнимку и канистрой в левой руке, а обломок торчал у меня за поясом шорт. Скоро руки стали затекать, и я переложил канистру в правую, а бутылки прижал левым локтем. Так и чередовал до самой опушки, а на полпути сел на песок перевести дух. С полной выкладкой я на выездах ходил дольше и не садился.

Дядя лежал на настиле на боку, как я его оставил. Грудь поднималась. Полотенце под щекой осталось на месте, и это, если подумать, было хорошим знаком: кто дёргается, тот сползает.

Моргуны сидели у кучи, все четверо, столбиками. Канистры на месте не было, потому что канистра была у меня, а всё остальное лежало, как лежало. Свёрнутый тент никто не тронул, и жилет лежал поверх него, как я и оставил.

— Надо же, — протянул я. — Послушались.

Они моргнули. Верить им я по-прежнему не собирался: вещи уцелели, потому что тент им не по зубам, а жилет, видимо, не приглянулся.

— Молодцы, — сказал я им всё-таки вслух. Так я в отряде и новичков хвалил.

Канистру поставил в тень под ствол и сам отпил ещё, из бутылки, глотков десять. Потом занялся дядей.

Поить лежачего из бутылки нельзя: захлебнётся. Поят по капле, и для этого нужна тряпка. Из тряпок у меня было два полотенца, и оба мне ещё пригодятся целыми, а вот рубашка на нём была с рукавами, и правый рукав лежачему ни к чему.

Я оторвал рукав по шву и, намочив его из бутылки, отжал дяде в угол рта, по капле, глядя на кадык. Кадык прошёл вверх и вниз: глотает. Я отжал ещё раз, потом ещё, с паузами, чтобы не закашлялся.

Пока поил, смотрел на него вблизи. Наполовину седая борода у него была подстрижена коротко и недавно: значит, на лайнере был парикмахер, или дядя стригся сам перед отплытием.

Руки у него были сухие, с длинными пальцами, а на среднем пальце правой сидела мозоль, как от ручки или от карандаша. Такая бывает, если много писать. Кем он был на лайнере, по мозоли не скажешь, но палубу он точно не драил.

Так за пятнадцать минут, с паузами, в него ушло полбутылки. Пульс на шее оставался редким и ровным. Лицо на ощупь было уже не таким сухим.

— Живи, дядя, — я отжал рукав в последний раз. — Разберёмся потом, кто кого угробил.

Теперь остальное барахло, пока светло.

В воду я заходил пять раз и каждый раз выносил по две вещи: третью это тело за раз уже не вытягивало. После каждой ходки я садился на песок и сидел, пока дыхание не выравнивалось.

Заодно прислушивался к дыханию: утренняя вода в лёгких ещё могла дать о себе знать, но хрипа не было. Вещи я не разглядывал.

У каждой было дело, и я назначал его на ходу, пока нёс. На выездах так же: что нашёл, то и записал, а что это значит, разбирают на базе. Базы у меня пока не было, так что разбирать буду вечером, под навесом, если успею его поставить.

Две подушки от шезлонгов, в клеёнке, с поролоном внутри, который набрал воды и весил как песок. Высохнут, и на них можно спать уже сегодня. Одну сразу подсунул дяде под бок, другую положил сушиться на солнце.

Буфетный контейнер с крышкой на защёлках закрывался почти наглухо. На дне остались листья салата. Я их вытряхнул. Попадутся спички: лучшего места для них не придумаешь. А пока в него пойдёт всё мелкое, чтобы Моргуны не растащили.

Шезлонг из настоящего дерева, с медной табличкой, пережил крушение целиком. На дешёвых теплоходах таких не ставят, значит, публика на лайнере была при деньгах. Дяде лежанка: настил был жёсткий, а на шезлонге хоть и криво, но мягче. Или сам буду лежать, а его на подушки. Посмотрим.

Выходить его надо. Без второго человека на необитаемом берегу не выжить.

Ещё попались два плотных пакета из корабельного магазина, с эмблемой. Мелочь в них носить удобно, а накрыть ими можно то, что боится воды.

Столовых приборов набралась горсть, ложки и вилки вперемешку, и один тупой, как пятка, нож для масла. Приборы пошли в контейнер, и нож тоже: тупой нож лучше никакого.

Шесть реек длиной с меня пойдут на каркас навеса или на растяжки.

Синюю бейсболку со стёртым логотипом я надел сразу, и голову перестало печь.

Один резиновый шлёпанец оказался этому парню велик на два размера. Обуви у меня не было, а мне досталась половина пары. Очень остроумно. Всё равно взял: подошва всегда пригодится, хотя бы под нож, чтобы было на чём резать.

После пятой ходки я сел на рейки и посмотрел на то, что получилось.

Куча у стволов стала похожа на лагерь. Под стволами лежал настил с дядей, рядом стоял шезлонг с подушками, канистру я убрал в тень, а контейнер поставил у изголовья. Тент и рейки лежали отдельно: до вечера они были не нужны. Крыши и огня пока не было, но жильё уже угадывалось, если смотреть на него добрыми глазами.

И тут я первый раз за день подумал про еду.

Живот напомнил о себе сам. До этого ему было не до того, а теперь, когда вода в него попала, он сообразил, что одной водой сыт не будешь, и заурчал на весь лагерь.

Правило трёх я знаю наизусть: три дня без воды, три недели без еды. Воду я нашёл, а с едой можно потерпеть до завтра. Сегодня ещё ночлег, а на еду света уже не хватит. Тут с ней тоже будет целый аттракцион.

Здешнюю еду просто так в рот не возьмёшь. Что здесь едят, я не знаю, и каждая новая еда идёт по методичке, от запястья до языка, с ожиданием после каждого шага. На это нужен целый день. Урезать методичку из-за того, что урчит, я не собирался: урезанная методичка в моей практике всегда кончалась носилками скорой помощи.

Живот настаивал, что до утра не доживёт. Я напомнил ему, что бывало и хуже. Спорить он не стал, только обиженно буркнул напоследок. Ничего-ничего, поменьше будешь. Нам обоим только легче от этого будет.

Кандидатов на завтрак я приметил по дороге к ручью. Двоих гусениц размером с сардельку, на листьях лопухов и мелкие ракушки на камнях у воды, на границе песка и гальки. Обоих оставил на месте.

Ракушки у нас на курсах велели пробовать только варёными, так что они подождут огня, а две новые пробы за раз всё равно не делают; с чего начинать, я решу утром, на свежую голову и с полной канистрой.

Моргуны всё это время работали. Пока я делал пятую ходку, один из них добрался до контейнера, на котором лежала всякая мелочь. И когда я вышел из воды, он уже уходил к лесу, держа перед собой ложку, как знамя.

— Э, — я пошёл за ним. — Ложку оставь.

Он прибавил шагу, и я тоже. У первого ствола я его догнал и взял ложку за черенок. Он держал её обеими лапами, обвив дополнительно хвостом, и не отпускал, так что мы постояли секунду, потом он разжал лапы и отступил. Не окаменел: видимо, привык.

— Так дела не делаются, — объяснил я ему. — Ложка, допустим, не самое ценное, что у меня есть. Но если каждый из вас унесёт по ложке, я останусь без ложек, а их тут и так четыре. Договорились?

Он моргнул четырьмя глазами. Остальные трое сидели у кучи и смотрели на нас, и мне показалось, что они ждали, чем кончится. Кончилось ложкой в моей руке, и они, по-моему, остались довольны: расчёска затрещала коротко, один раз.

Вернувшись к контейнеру, я положил ложку к остальным, убрал внутрь и защёлкнул крышку. Сверху придавил её камнем с полосы прибоя.

Потом поставил контейнер к изголовью дяди, чтобы был под рукой, и выпрямился.

Моргуны замолчали, все четверо разом, и я обернулся.

Четыре острые морды смотрели в лес, в одну точку, и ни одна ведь не моргала. Потом они хлопнули, коротко и сухо, и на их месте остались лежать четыре камня.

Утром они стали камнями, когда я топнул и пошёл на них. Сейчас я сидел на рейках и никуда не шёл.

Значит, шёл кто-то другой. Они его почуяли.

Что именно, я не знал, но на этот случай есть правило: сначала найденный, потом ты. Человека без сознания на открытом настиле оставлять нельзя, его видно с опушки, как вывеску.

На этом слове я перестал думать.

Настил с дядей я оттащил за ближний толстый ствол, чтобы с опушки дерево закрывало его целиком. Сверху уложил обе подушки, одну на плечи, другую на ноги, клеёнкой вверх. Белое и полосатое всё равно торчало. Я огляделся, чем закрыть.

Рядом росло что-то вроде папоротника, только выше меня и с листьями шириной в дверь. Я назвал его лопухом ещё утром, когда смотрел на лес с воды, так лопухом он и остался. Стебель у лопуха был толщиной в руку, и я переломил его ближе к земле, навалившись всем весом.

Что-то вошло мне в палец и вышло. Я посмотрел: вдоль стебля, под листом, сидела колючка с цыганскую иглу. Из указательного шла кровь, не сильно.

Палец подождёт.

Два листа я уложил на подушки крест-накрест, третий на ноги. Отошёл на опушку и посмотрел оттуда. Из-за ствола виднелась только куча зелени, и ничего из-под неё не торчало. Сойдёт.

Дышать ему под листьями было чем: лист лежал на подушке, а подушка на плечах, и над лицом оставалась щель для воздуха. Главное, чтобы не очнулся сейчас и не полез из-под листьев с криком. Я на это надеялся, как на погоду. Хотя, в прошлый раз сил у него хватило только на пару слов.

Оставался я сам.

Дерево над лагерем подходило: у толстого ствола первая развилка была на высоте моих плеч, а выше ветки шли часто. Ухватившись за развилку, я подтянулся и полез.

И тут этот парень меня удивил.

По деревьям я лазаю с детства, а по работе лазал за детьми, которые забрались и не могут слезть. Но так, как лез он, я не лез никогда. Ладонь сама находила, за что взяться, и нога, не нащупывая, вставала куда надо, так что тело шло вверх, как по лестнице.

Четыре метра я взял быстро и чисто, только дыхание у парня было не под эту ловкость: на развилку, с которой лагерь был виден как на ладони, я сел, хватая воздух ртом, и сердце колотилось о рёбра.

Ничего себе парень.

Где он этому научился, с таким животом и такой дыхалкой? Лазал мальчишкой, а потом засел за стол? Может быть.

Похвалил и тут же себя одёрнул: хорош парень, а я в нём пока пассажир. Пассажиру радоваться рано, ему бы вниз смотреть.

Ствол под ладонями был тёплый, теплее воздуха, и это было странно. Кора у него была гладкая, с продольными валиками, за которые ладонь цеплялась сама. Я прижался к стволу плечом и замер.

Из-за опушки вышел зверь.

Ростом он был с гепарда и так же сложен: узкое длинноногое тело целиком работало на бег. По серой шерсти шла тёмная полоса вдоль хребта, и на опушке его было видно так же плохо, как Моргунов.

Голова держалась на длинной шее, и на ней сидели шесть глаз, по три с каждой стороны, в ряд, и все смотрели вперёд. Пока он шёл, я успел подумать, что к моргунам с их четырьмя я уже привык, а шесть уже перебор даже для здешних мест.

Я знал правило про глаза: у кого они спереди, тот меряет, как далеко прыгать, и это хищник. Моргуны утром это правило чуть не опровергли: глаза у них смотрели почти вперёд, и при этом они сидели с лапками на груди и никого есть не собирались.

Этот подходил под правило целиком. Глаза у него шли по скуле в ряд, по три с каждой стороны. Передняя пара смотрела строго вперёд, две другие смотрели туда же, только каждая чуть шире соседней. Выходило, что передней парой он меряет прыжок, и две другие пары в это время держат то, что сбоку: камень под лапой, куст на пути, добычу, которая метнулась в сторону. Собака на петляющем зайце теряет его на полсекунды, и заяц на этом выигрывает. От этого зверя так не уйдёшь.

Значит, хищник, причём бегун, который гонит добычу, пока не догонит.

Выходило, что и у Моргунов вторая пара глаз появилась по делу: от такого бегуна уходит тот, кто заметил его первым, и лишние глаза дают лишние полсекунды. Недаром днём они замечали всё раньше меня. Что же тут такое водится, если эволюция снабдила всех подряд такими усовершенствованиями? У нас в лесу волку и зайцу хватает двух глаз на брата.

Ответа у меня пока не было.

Ладно. На гепарда он тянул только наполовину. Но зваться с этой минуты будет Гепой, потому что на длинное имя у меня не было времени. Назвал, и сразу стало проще: идёт Гепа по песку или лежит, понятно, что с ним делать.

В зубах у Гепы висело что-то синее.

Оно было мохнатое, размером с суслика, а лапы у него болтались. Синее было яркое, какого в лесу не бывает, во всяком случае, в моём лесу. Разглядеть больше я с дерева не мог: Гепа держал его за загривок, и синее висело мордой вниз.

Шёл он по берегу как по своему двору, ровным шагом, держа голову невысоко и опустив хвост. Лапы ставил широко, на песке за ним оставались четырёхпалые следы шириной с мою ладонь.

Гепа прошёл по песку и ни разу не повернул головы. Я ждал, что остановится хотя бы повернет голову к куче: там пахло человеком, то есть мной и дядей. Он не остановился.

Дело было в ветре. Он дул к берегу. Гепа шёл поперёк ветра и чуял только лес справа и море слева.

Остановившись недалеко от ствола, на открытом песке, он повернулся мордой к воде и лёг спиной к лагерю. Синее положил перед собой, между передними лапами, и устроил голову на лапах рядом с ним.

Я смотрел на синее.

Оно дышало. Бок поднимался, мелко и часто, и задняя лапа подрагивала. Гепа принёс его сюда живым и теперь лежал рядом с ним, как кот с мышью, которую ещё не решил съесть.

Я покачал головой. Попался, бедолага.

Что я ему мог сделать с дерева, да ещё с обломком пластика за поясом и проколотым пальцем? Ничего. Гепа весил, навскидку, чуть меньше меня, и бегал так, что догнать его мне не светило, тем более в этом теле. Слезать к нему было бы самым глупым поступком за день, а глупостей за этот день хватало и без того.

Значит, зверь пришёл пообедать с видом на океан. Вот это эстет.

Синее лежало между его лапами и кое-как дышало. Отсюда было видно лучше: шерсть у него была густая, и большие уши стояли торчком. Один тёмный круглый глаз был открыт. Оно смотрело перед собой, в песок, и не шевелилось, совсем обмякло.

Я таких видел. Щенок, которого вытащили из ямы, лежит на руках точно так же: живой, а шевелиться боится.

Только Гепа обедать не спешил. Лежал и смотрел на море.

Палец напомнил о себе.

Кровь шла несильно, но капала на кору. Я сунул палец в рот, как в детстве, и тут же вынул. Слюна кровь не останавливает и заносит в рану грязь, это нам в отряде вбивали на первом же занятии. Останавливают её, прижав рану. Я зажал порез большим пальцем и держал, сжав кулак. На дереве, одной рукой, больше ничего и не сделаешь.

Перевязать бы. Полотенце осталось внизу, у настила, и разорвать его сейчас было бы громко. Потом.

И тут сзади пискнуло, коротко и одной нотой, и следом ещё три раза.

Я повернул голову, ещё ничего не поняв.

У кучи, на том месте, где лежали четыре камня, стояли четыре моргуна. Стояли столбиками, лапы на груди, и верещали все четверо разом, в голос, на той ноте, на которой орёт стая обезьян в зоопарке, когда служитель опаздывает с обедом.

Чёрт, только не это. Они похоже не могут долго в камнях находиться, либо что-то ещё. Непонятно.

Я повернул голову обратно, к Гепе.

Гепа уже не смотрел на море. Он поднял голову с лап и повернул её назад, через плечо, туда, откуда шёл крик. Все шесть глаз смотрели на кучу и на ствол рядом с ней, за которым под листьями лежал дядя.