Глава 4

Моргуны заткнулись на полуслове. Я не видел, как они каменели, только услышал тот же сухой хлопок, что и днём, и на месте четырёх столбиков у кучи опять лежали четыре серых камня.

Гепа встал. Синее осталось лежать на песке между отпечатками его лап, и он на него даже не оглянулся. Пошёл он к куче тем же ровным шагом, каким пришёл, только голову теперь нёс ниже и водил ею из стороны в сторону.

У кучи он остановился и опустил морду к песку. Я видел сверху, как он обнюхал контейнер, потом камни, которые только что были Моргунами, и камни его не заинтересовали.

Зато борозда от настила и две полосы от пяток его заинтересовали сразу. Он прошёл по ней носом до самого ствола, за которым я спрятал дядю, и там поднял голову.

Дядя лежал под тремя листьями и двумя подушками, и воздуха ему хватало, а убежать он бы не смог. Если Гепа сунет морду под лист, дядя не проснётся даже от этого.

Так. Вот теперь надо что-то делать, и делать с дерева.

Свисток лежал внизу, на жилете, и до него было четыре метра вниз и ещё по песку. Оставался только обычный голос.

— Э! — окликнул я сверху, негромко. Так говорят собаке, которая полезла в чужую миску. — Там не для тебя положили.

И стукнул обломком по стволу, плашмя, два раза.

Гепа замер с поднятой головой. Потом он повернул голову ко мне, и все шесть глаз уставились вверх, на развилку. Смотрел он секунды три, и за эти секунды я успел пожалеть, что не взял свисток, пока он лежал к лагерю спиной.

Он отошёл от ствола с дядей. Прошёл по песку к моему дереву, не торопясь, и на ходу принюхивался к земле: там я ходил к куче и обратно раз десять, и пахло там, видимо, мной одним. У ствола он задрал морду к развилке и обнюхал кору.

Он поставил передние лапы на ствол.

Ладно, парень. Теперь ты.

Обломок я перехватил кромкой вниз, как держат нож, когда бьют сверху. Ноги подобрал на развилку и упёрся спиной в ветку. Кора у дерева была гладкая, с мелкими валиками, и ладонь за них цеплялась хорошо, а вот когтям зацепиться было не за что: валик годился под ноготь, а коготь на нём не держался. Значит, лезть ему будет тяжело, и это была первая хорошая новость за последние десять минут.

Он полез.

Получалось у него плохо. Когти скребли по коре, и за каждый рывок он поднимался меньше чем на свою длину, а потом сползал. Задние лапы искали опору и не находили, а хвост без всякой пользы мотался внизу. Так лезет на забор толстая кошка, которую сняли с диеты.

На нижнюю развилку он всё-таки вышел. За четыре или пять рывков, я не считал. Он встал на развилке и прилип к стволу всем брюхом, а морда у него оказалась под моими ногами, достань рукой.

Он глядел вверх, а я смотрел ему в плечо, чтобы не встретиться с ним взглядом: прыгнул бы.

Он подобрал задние лапы и пошёл на следующий рывок.

Я ждал, пока морда поднимется. Она поднялась.

— Занято, — я ударил пяткой.

Удар пришёлся в нос, снизу вверх, всем весом, какой у этого парня был. Нос у него оказался мягкий, а весу в парне, спасибо животу, хватало. Гепа взвизгнул, и когти сорвались, так что он завис на развилке на одних передних лапах. Подтянуться у него не вышло, и он съехал по стволу до самого песка, оставив на коре четыре белые полосы.

Внизу он устоял и мотнул головой, и из носа у него закапало.

Ого. А парень-то бьёт.

Я удивился. Пятка гудела, зато удар вышел такой, какой у меня в прежнем теле получался только после разбега, и я этого от парня не ждал. Лазает парень, оказывается, не хуже меня в двадцать лет, но дышит после этого так, что хоть вызывай скорую. Чем он занимался до меня, я бы с удовольствием спросил у дяди, если бы дядя мог отвечать. Запомним.

Радовался я недолго. Гепа постоял, глядя вверх, и пошёл на ствол снова, быстрее первого раза. Во второй раз он уже знал, куда ставить лапы, и к нижней развилке вышел за три рывка.

Считаем. Удар он получил и запомнил, так что в третий раз морду под пятку не подставит, а пойдёт сбоку или рывком через развилку. Обломок против такой пасти годится один раз, и то если повезёт. Ничего другого у меня не было. Оставался крик, тот самый, на который утром ответил лес.

Дядя как назло заворочался и, издав протяжный стон, что-то пробормотал сквозь сон. Гепа тут же переключил всё внимание на него.

После того рёва я больше не кричал и не собирался, чтобы не приманить к себе того, кто бродил в глубине леса. Но сейчас, ситуация изменилась. Дядю Гепе нельзя было отдавать.

Я набрал воздуха, сколько в этого парня влезало, и крикнул ему в морду по-отрядному, во всю силу:

— О-о-эй!

Гепа дёрнулся и прижал уши.

И лес ответил сразу.

Звук был тот же, что и утром: шёл низко и тянулся секунды три, под конец поднимаясь. Только утром он шёл издалека, а сейчас я бы не поручился, что до него полкилометра. Он шёл с той стороны, откуда Гепа пришёл днём.

Гепа на стволе замер. Уши у него легли совсем, и он, поджав хвост, прыгнул с развилки на песок, на все четыре. Приземлился и, развернувшись на месте, быстрым ходом ушёл в лес, прочь от звука, не оглядываясь. Синего зверька на песке он даже не взял.

Я сидел и дышал, адреналин начал спадать. Обломок в руке стал скользким от пота, и я всё ещё не верил, что зверь ушёл. Пятка гудела. Но получилось. На то и был расчет. Такой звук точно гоняет всё зверье в округе. Явно хозяин леса его издает.

А вот сложить два и два было нетрудно. Утром три крика, и ответ пришёл на третий. Сейчас один, и ответ пришёл тут же. Два раза подряд случайностью уже не назовёшь. Оно отзывается на мой отрядный клич, и во второй раз голос у него был заметно ближе.

Идёт ли оно на голос или просто бродит, мне пока проверять не хотелось, но рано или поздно придётся выяснить.

Решил так. Клича на этом берегу больше не будет, ни при каком раскладе, чтобы зря не привлекать внимания. И отсюда сегодня уходим: место я выдал дважды, причём во второй раз с точным адресом.

Посмотрел на кучу. Камней там не было. Четыре серых камня, которые лежали у контейнера, пока я дрался, исчезли, и когда они успели ожить и уйти, я не видел. Смотались.

Умные. Я бы тоже был прытким, будь у меня четыре глаза.

Синий зверёк лежал на песке, где его бросили. Бок ходил, значит, живой.

Я убрал обломок за пояс и полез вниз.

Вниз я сошёл вдвое быстрее, чем лез наверх, и с нижней развилки прыгнул на песок, не дожидаясь, пока найду, куда ставить ногу. Приземлился на обе, пятка отозвалась. Обломок вытащил из-за пояса сразу и на лес оглянулся два раза: там было пусто и тихо.

К зверьку я подошёл не вплотную. Встал там, где встал бы перед чужой собакой на цепи, и смотрел только на две вещи: на пасть и на бок. Пасть он держал закрытой. Бок ходил теперь часто, а лапы лежали неподвижно.

Брать его в руки я не стал. Зверь, который подпускает человека, в лесу настораживает первым. У нас в районе лиса раз вышла к избе и дала себя гладить, а потом всей деревне кололи уколы.

Этот и при Гепе не рванул, и сейчас лежал носом в песок. Что у него в слюне, никто мне не скажет, а если он тяпнет, то до ближайшей больницы отсюда плыть неизвестно сколько. Незнакомого зверя голой рукой не трогают.

Зато его можно было съесть.

Первая мысль была про мясо: оно само пришло на берег, и бегать за ним не надо. Зверёк был мелкий, с суслика, так что мяса в нём на один раз, но всё-таки мясо. Я прикинул, сколько там вкусного, и живот у этого парня отозвался раньше, чем я закончил прикидывать.

Тут же прикинул дальше. Убью сейчас, а дальше что. Готовить не на чем, потому что огня нет, хранить негде: в такую жару к утру он протухнет. Сырое мясо незнакомого зверя есть только в крайнем случае. Самом крайнем. Выходило, что убитый он мне не нужен. Нужен живой, сидящий где-нибудь в сторонке и ждущий, пока я найду огонь.

Живой запас надо держать живым. А этот запас лежал с висящей лапой и дышал так, что до утра я бы за него не поручился. Значит, помогаем, и, если разобраться, то себе же.

Способ нашёлся, когда я перестал думать про зубы и подумал про полотенце. Накрыть голову и работать через ткань: так у нас снимали с деревьев чужих котов, а на выездах брали кусачих собак, и зверь под тканью ничего не видит и никого не достаёт. Укуса при этом не будет, а лапы я лечить умею.

Полотенце лежало у настила, где я его бросил, когда лез на дерево. Я сходил за ним, по дороге заглянул под листья: дядя дышал: верхний лист ходил вверх-вниз. Хорошо.

Подошёл сбоку, не торопясь. Накинул полотенце на голову и на грудь одним движением и прижал края к песку. Зверёк не рванулся. Под тканью он затих, как попугай, которому накрыли клетку.

Дальше по порядку, от хвоста. Задняя часть оказалась целой: лапы под пальцами лежали ровно и не хрустели, а короткий пушистый хвост, который он поджал, был цел.

Спину я трогал осторожно, и на нажим зверёк не дёрнулся. Крови я нигде не нашёл. Шерсть у него оказалась мягкая и гуще, чем у любой кошки, а синяя она была целиком, до самой кожи, даже подшёрсток.

Передняя левая лапа висела. Я взял её через ткань у плеча и повёл пальцами вниз. Выше того места, где у собаки запястье, лапа гнулась там, где гнуться не должна, и зверёк под полотенцем пискнул, коротко. Вывих это или перелом, через шерсть не скажешь. А ниже этого места шерсть была стёрта до кожи кольцом вокруг всей лапы и кожа под ней была рассечена.

Кольцо было ровное.

Я посмотрел на него ещё раз, с другой стороны. Шерсть снята полосой одной ширины, по кругу. Так снимает только верёвка или ремешок, если его затянуть и долго тянуть. Зубы такого не оставляют. Гепа мог порвать лапу или сломать, а выстричь по кругу он не мог при всём желании.

Висел он на чём-то или его держали за лапу? Может, был петля, которая потом слетела.

Ответа у меня не было, а у зверька спросить я не мог. Отложил все в тот же список «разобраться потом». К вечеру он стал длинным.

Лапу надо было ставить в шину. Шина делается из того, что есть: рейки лежали у кучи, я отломил от одной конец по длине лапы, оперев её о корень и наступив, получил две планочки. Полотенце надрезал обломком по кромке и оторвал три полосы, оставив остальное на потом.

Лапу я выпрямил через ткань, пока зверёк не успел понять, что происходит, и зажал между планочками. Первую полосу намотал туго у плеча, а вторую ниже, и узлы везде вязал двойные, чтобы не разошлись. Лапа стояла ровно. Зверёк всё это время молчал, и мне это нравилось меньше, чем если бы он орал.

— Лежи, — попросил я тихо, в полотенце. — Лапу не дёргай.

Под полотенцем что-то шевельнулось, и зверёк пискнул. Писк вышел короткий, в два слога, с придыханием на первом: «чбу». Потом ещё раз, тише.

Я замер с третьей полосой в руке.

Называть его надо было как-то. В протоколе его записали бы синим мохнатым сусликом с огромными ушами. А имя у него, похоже, уже было: он мне его только что сам пропищал.

— Чебу, — повторил я. — Хорошо. Будешь Чебу.

Он, разумеется, не возражал. Третью полосу я пустил поверх первых двух, для верности.

Спину и таз я больше не трогал. Если там что-то повреждено, руками я это только испорчу, зато в шине он хотя бы доедет. Из остатка полотенца свернул переноску: Чебу уложил внутрь, накрыв ему голову, а концы полотенца завязал узлом у себя на груди и за шеей, и шина осталась снаружи. Руки при этом остались свободными, а он лежал у меня под подбородком и был тёплый.

Пищать он перестал. Дышал часто, но ровно.

Я затянул узел переноски и повернулся к куче.

Теперь надо отсюда уходить.

Две ходки я отбросил сразу. За добычей Гепа вернется обязательно, как только поймет, что рёв был ложной тревогой. А то, что отвечает из леса, за полдня подошло ближе, и оставлять на этом берегу дядю на целый час, пока я ношу барахло к ручью и обратно, значило высокий шанс остаться без него. А дядя мне был нужен.

Значит, одна ходка, и всё, что едет, едет сразу. Пускай это будет дольше, зато всё мое не останется без присмотра.

Дядя сам не поедет. Нести его на себе полчаса с одышкой этого парня я не смогу, волочь по песку нельзя: кожи на спине не останется. Зато он лежит на настиле, а настил на досках, и по мокрому песку доски идут, как сани по снегу. Я это утром проверил, когда волок настил к стволам, и борозда от него до сих пор была видна на песке.

Сани, значит, сани. Собираемся.

Листья с дяди я снял и бросил тут же, подушки с него тоже. Дядя лежал на боку, как я его уложил, и за всё время не сдвинулся. Полотенце из-под щеки никуда не делось. Я его не трогал: лежачего перед дорогой лишний раз не ворочают.

Тент с кучи расстелил на песке и свалил в середину всё мелкое: пакеты и шлёпанец, следом рукав рубашки и жилет со свистком. Контейнер стоял у изголовья под камнем; камень я отбросил и, открыв крышку, поставил внутрь две бутылки стоймя, между приборами. Третья, из которой я пил и поил дядю, была наполовину пуста. В дорогу с открытым горлом её не возьмёшь, и я её допил сам, тут же, стоя. В этого парня влезло. Еще бы! Такой живот…

Углы тента связал в узел и положил его на настил в ногах у дяди, прикрыв подушками. Рейки уложил вдоль борта и прижал к ним контейнер подушкой, а канистру поставил в изголовье, чтобы не каталась. Настил просел, но держал: доски на раме держали и в прибое двоих, а сейчас на нём лежал один человек и барахло.

Шезлонг остался у ствола. Я на него посмотрел и оставил: тащить его некуда и не на чем. За ним схожу, если выпадет время.

Верёвку я снял с настила и привязал двумя узлами к раме у изголовья, за две доски. Остаток пустил петлёй себе через грудь и левое плечо. Правое плечо после двух ударов настилом болело, и я его не нагружал.

Обломок я заткнул за пояс и надел бейсболку, а Чебу висел у меня на груди под подбородком.

Я натянул лямку и, наклонившись, пошёл.

Первые пятнадцать шагов до полосы мусора были самыми тяжёлыми. По сухому песку настил не ехал, и я тащил сани, как мешок по гравию, упираясь ногами и налегая всем телом. На полосе мусора остановился и подышал. Дальше, у воды, песок стал мокрый и плотный, настил пошёл по нему легко, и я выдохнул.

Дорога была та же, что и днём. Мой путь лежал к ручью. Засечки на стволах стояли, где я их ставил, и каждую десятую я видел издалека. Шёл я вдоль опушки по мокрому песку, по одну руку море, по другую лес, и на лес смотрел чаще.

Передышки пошли одна за другой. Лямка резала грудь, и я переложил её на ладонь, потом обратно на плечо. Воздуха этому парню не хватало даже на полсотни метров, и на каждой передышке я проверял, что везу: дядя лежал на боку, щекой на досках, и грудь у него ходила. Чебу под подбородком дышал часто. Всё ехало.

Полчаса пути, как днём, растянулись неизвестно насколько. Солнце шло к закату, и я считал передышки, чтобы не считать шаги: на втором десятке сбился.

Остановился. Идти дальше это тело отказывалось.