Глава 24

Стало так тихо, что я слышал, как в костре щёлкнула сырая ветка.

Все смотрели на меня. Я чувствовал эти взгляды кожей, как солнце на шее. Дима за моей спиной перестал дышать, а потом ухватил меня за край футболки.

Я не стал отводить глаза от Филиппа.

— Из-за меня, — повторил я и качнул головой. — Придётся объяснить такое громкое обвинение.

Он опустил руку. Она у него устала, и он положил её на колено, но смотреть на меня не перестал.

— Всем объясню, — процедил он. — Пусть все знают, кто вас тут собрал у костра.

Он облизнул губы. Инна молча поднесла ему бутылку. Он отпил и отодвинул её от себя.

— Я старший помощник капитана, старпом, — начал он. — Если кто не знает, что это, объясняю: второй человек на судне после капитана. В тот вечер я был не на вахте. Я был у себя в каюте, переодевался к ужину.

— В рубашку с цветами, — тихо сказала Аня.

— В рубашку с цветами, — Филипп даже не повернул к ней головы. — Мне позвонил вахтенный. Сказал, что в рубке посторонний: пассажир прошёл на мостик, и капитан с ним разговаривает. Вахтенный не знал, что делать, и позвал меня.

— Посторонний на мостике, — повторил Женя вполголоса. — Это же…

— Это невозможно, — отрезал Филипп. — На мостик пассажир попасть не может, двери там на кодах и вахта стоит. Но он как-то попал, а как, я не знаю.

Он помолчал, собираясь с силами.

— Я побежал по коридору на трап и наверх. На трапе сверкнуло белым, — он прикрыл глаза, вспоминая. — Я подумал, что это в рубке, что там что-то горит, и побежал быстрее. Внизу уже кричали. Кто-то бежал мне навстречу, я кого-то толкнул.

— Меня, — напомнила Аня. — Вы меня толкнули на лестнице. Я тогда вниз шла.

Филипп посмотрел на неё и кивнул, как будто это было неважно.

— Возможно. Я бежал наверх, а когда добежал до рубки, открыл дверь.

Он снова посмотрел на меня.

— Капитан был там, и ты с ним. Вы стояли у пульта и вцепились друг в друга, как в драке. Капитан тебя отталкивал, а ты держал его за руки.

У меня по спине прошёл холодок.

— Дальше, — сказал я.

— Дальше я шагнул к вам, хотел вас растащить. И меня ударили сзади по голове чем-то тяжёлым, может, веслом или чем-то таким, — он потрогал затылок. Пальцы наткнулись на узлы, которыми я ему стянул рану, и он отдёрнул руку. — Дальше я ничего не помню. Очнулся в воде на какой-то доске, а потом уже на берегу, когда увидел тебя.

— Сзади, — повторил Валера. — Значит, там был ещё кто-то.

— Был, значит, сообщник, — подтвердил Филипп. — Пока он дрался с капитаном, второй стоял за дверью. Я вошёл, и меня ударили.

— Кто? — спросил Валера.

— Я не видел. Я же говорю: сзади.

Валера посмотрел на меня. Злости в его взгляде не было: он прикидывал.

— Вы его знаете? — спросила Рита, кивнув на меня. — Кто он вам и как его зовут?

— Не знаю, как его зовут, — Филипп поморщился. — Пассажир, молодой парень. Я его мельком видел пару раз на палубе. Таких на судне сотни. Я бы его и не запомнил, если бы не тот вечер. Но тот вечер я запомнил на всю жизнь.

— А вы его точно запомнили? — спросила Ольга. — Вас же сразу ударили по голове. Точно его?

— В рубке был свет, я его видел и лицо запомнил, — Филипп упрямо сжал губы. — Это он. Я его в первый день узнал, на берегу, и сейчас узнаю.

Аня всё это время сидела у настила и молчала. Я посмотрел на неё. Она кусала губу.

— Аня, — сказал я. — Когда ты его видела на лестнице?

— Уже после того, как сверкнуло, — сказала она медленно. — Я закрывала скалодром, и тут сверкнуло, а потом качнуло. Все побежали вниз, и я побежала. А он поднимался, против всех, и меня толкнул. Это правда, я тебе и раньше говорила.

— Говорила, — кивнул я.

Значит, Филипп и правда бежал к рубке, и то, что его туда позвали, тоже сходится. Старпом в пляжной рубашке, поднятый из каюты звонком, так оно и выходит.

— Андрей, — Стас подошёл ко мне. Он смотрел прямо, и голос у него был ровный, деловой. — Это правда? Вы были в рубке?

Я ответил не сразу.

Тело это было в рубке. Филипп не врал: он говорил так, как помнил, со всеми своими «не знаю» и «может быть». Значит, тот парень, в котором я теперь живу, вечером пробрался на мостик, куда нельзя попасть пассажиру, и дрался там с капитаном.

Зачем? Что ему было нужно от капитана и что он делал у пульта?

Я этого не знал и знать не мог. В тот вечер я был ещё в своём лесу, в цепи, а этот парень жил своей жизнью без меня.

А сказать это я никому не мог.

— Дай ему договорить, — сказал я Стасу. — Он не всё сказал.

Филипп отдышался. Он сидел, держась рукой за край настила, и было видно, что долго он так не просидит. Но сдаваться он не собирался.

— Я сказал всё, — проговорил он. — Сверкнуло в рубке, когда он был там. Капитан пытался его остановить. Но, видимо, не смог. А после этого судно погибло. Он там что-то сделал, он и его сообщник. И теперь вы все на него так смотрите. Он у вас главный, значит. Вы ему верите и его слушаете. А это из-за него и из-за его дружка мы все здесь, а остальные на дне.

Филипп замолчал и откинулся на тент. Сидеть ему было тяжело, и дышал он со свистом.

Все молчали. Валера смотрел на меня, и Рита держала его за рукав. Кира отвернулась, а Зоя, наоборот, подалась вперёд, чтобы лучше видеть. Сева стоял белый и держал Диану так крепко, что она поморщилась.

Первой заговорила Аня.

— Стоп, — сказала она. — Подождите, Филипп. С чего вы взяли, что вспышка от него?

Филипп повернул к ней голову.

— Что значит «с чего»? Я же сказал…

— Вы сказали, что сверкнуло, когда вы были на трапе, — перебила его Аня. Она говорила быстро, и щёки у неё покраснели. — Сверкнуло, когда вы ещё до рубки не добежали и его не видели. Откуда вы знаете, что это от него?

— Он был в рубке, — упёрся Филипп.

— А я была на верхней палубе, у перил, — Аня встала. — Я скалодром закрывала и вышла к перилам. Вспышку я видела во всё небо, понимаете, сверху и со всех сторон. Если бы это в рубке что-то сверкнуло, я бы видела, что в рубке. А оно было везде.

— Ты была на палубе, — отмахнулся Филипп. — Ты могла не понять, откуда.

— Я в каюте была, — вступила в диалог Ольга. Она так и держала руку на плече у Димы. — В каюте, внизу, Дима уже почти спал. И в иллюминаторе была яркая белая вспышка, на всё окно. В иллюминаторе, Филипп. Я же рубку из каюты не видела. Как я могла видеть вашу рубку из каюты?

— Мы тоже видели, — Женя поднял руку, как на уроке, и тут же её опустил. — Мы с Инной были в каюте, кажется, на другом борту. Вспышка была в окне. Я, возможно, путаю детали, но вспышку я помню совершенно точно. У Инны так же.

— Так же, — подтвердила Инна, не отпуская запястья Филиппа.

— А мы с Дианой на корме были, — покраснев выпалил Сева. — Репетировали там, в общем, что её папе скажем. И тут белая вспышка, и сразу ударило. Мы на корме были, а рубка же на носу? Она же на носу, да?

— На носу, — сказала Аня.

— Ну вот, — Сева кивнул. — Мы её вообще не видели, рубку. А вспышку видели.

— В баре тоже было видно, — неожиданно сказал Валера. — Мы сидели там с Ритой, у окон в пол. Всё побелело сразу, все окна.

— Точно! Все окна, — повторила Рита. — Я ещё бокал уронила.

Филипп слушал их и молчал. Он переводил взгляд с одного на другого, и по лицу было видно, что у него перестало сходиться.

Я тоже слушал. Об этом я знал давно: каждый, кого я сюда приводил, рассказывал одно и то же. У всех была вспышка с ударом, а за ней провал до воды или песка. Но я впервые слышал, как они говорят это все вместе и все одному человеку.

И получалось, что вспышку видели все, из каждого угла лайнера. Её видели с кормы и из бара, а ещё из каюты и с верхней палубы.

Из одной рубки так не светит. Светилось, выходит, всё небо.

— Это ничего не меняет, — сказал Филипп. Говорил он уже с трудом, но упрямо. — Пусть вспышка была везде и я не знаю откуда. Может у него были ещё сообщники. Но с капитаном он дрался, я это видел. И ударили меня сзади, этого я тоже не придумал.

Вот тут я и решил вмешаться.

Про драку я ничего сказать не мог: я её не помнил. А про удар сзади мог. Его рану я видел раньше всех и разглядел её так, что до сих пор помнил до мелочей.

— Филипп, — сказал я. — Дай посмотреть твой затылок.

Филипп повернул ко мне голову. Поворачивал он медленно, чтобы его не повело.

— Зачем?

— Ты говоришь, тебя ударили сзади. Я хочу посмотреть, чем именно.

— Я сказал чем.

— Ты сказал «может, веслом». Рана у тебя на голове, и по ней видно лучше, чем по памяти.

Филипп сжал губы. Он смотрел на меня так, будто я просил его подставить затылок второй раз.

— Смотри, — сказал он наконец. — Мне скрывать нечего.

Инна отпустила его запястье.

— Вам нельзя резко наклоняться, голова закружится, — сказала она. — Я подержу вас за плечи, а вы наклоняйтесь медленно, пока я не скажу «хватит».

Филипп начал наклоняться. На полпути его повело вбок, и Инна удержала его, чтобы он не завалился.

— Хватит, — сказала она. — Так и сидите.

Я опустился на колено у настила и раздвинул ему волосы на затылке.

Рана подживала. Узлы из его собственных седых волос, которыми я её стянул в первые дни, ещё держались, и под ними края сошлись в неровный розовый рубец со спичку длиной и в нитку шириной. Сбоку, где Инна вскрывала гнойник, было ещё открыто. Края у рубца были рваные и шли зигзагом. Я провёл пальцем выше, к макушке, и не нащупал вмятины или бугра.

В тот день, когда я нашёл рану в волосах под солью, она была узкая и рваная. Края у неё разбухли, а кровь шла слабо. Ни синяка во весь затылок, ни шишки вокруг не было.

— Смотрите сюда, — сказал я и не стал понижать голос. — Все смотрите, кто хочет.

Подошли Валера и Стас. Остальные вытянули шеи, а Женя заглянул из-за плеча Инны.

— Рана узкая, со спичку длиной, — сказал я. — Края рваные, зигзагом, значит, кожу здесь рассекло об угол. Если бить сзади веслом или палкой, бьёшь плашмя. От плоского удара кожа лопается широко и вырастает шишка на полголовы. Бывает, что ещё и синяк с ссадиной. Тут ничего этого не было, я его сам нашёл и всё видел.

— Я тоже видела, — отозвалась Инна. — Я её чистила потом, когда там гной собрался. Края рваные, а вокруг ни отёка большого, ни ссадины, как будто ударился об угол чего-то твёрдого.

— Аня, — позвал я, не поднимаясь. — Ты говорила, что после вспышки качнуло.

— Качнуло так, что я еле на ногах устояла, — сказала Аня. — Я за перила схватилась, а то бы упала. А потом второй удар, и всё.

— Вот, — я наклонился к Филиппу сбоку. — Ты открыл дверь в рубку и шагнул. И в эту секунду пришёл второй удар, и судно тряхнуло так, что люди на палубе падали. Тебя бросило назад, затылком о край двери или о косяк. Там, в рубке, много чего железного и с углами. Тебя приложило о корабль, Филипп. Весло тут ни при чём, и сообщник тоже.

Я отпустил его волосы, и Инна помогла ему откинуться обратно на тент.

Филипп долго молчал. Он трогал затылок пальцами, нащупывая рубец, и смотрел куда-то мимо меня.

— Ты этого знать не можешь, — выговорил он, и по голосу было слышно, что сам он уже не уверен.

— Знать не могу, — согласился я. — Я вижу рану. А по ране выходит так, как я сказал.

Про сообщника он больше не заговаривал. Отняв руку от затылка, он положил её на колено и снова поднял на меня глаза.

— Ладно, пусть меня ударило о дверь, — сказал Филипп. — И вспышка пусть была везде. Я не знаю, что это было, и никто тут не знает.

Он перевёл дух.

— Но я знаю другое. Он дрался с капитаном в рубке. Это я видел своими глазами, и этого никто из вас не опроверг. Если он вечером пролез на мостик и дрался с капитаном, старшим у вас он быть не может. Это первое.

Он поднял палец, как на разборе.

— Второе. Я старпом и на этом судне отвечал за людей. На берегу экипаж отвечает за пассажиров, пока их не заберут, так заведено. Из экипажа здесь я и Аня, и по должности я старше. Значит, старший здесь я.

— Из экипажа, — хмыкнула Аня возле настила. — Филипп, я на скалодроме детей страховала. Какой из меня на берегу экипаж.

Все снова посмотрели на меня. Я видел их лица и понимал, что сейчас от меня ждут. Кто-то ждал, что я начну оправдываться, а кто-то, что рявкну и поставлю старпома на место. Валера, наверное, ждал и того и другого, чтобы посмотреть, как я это сделаю.

Оправдываться мне было не в чем. Рявкать на Филиппа я не собирался: он меньше часа назад очнулся и держался за край настила, чтобы не упасть.

Значит, надо было рассказать им то, что я знаю. Знал я, правда, немного.

— Слушай меня, Филипп, — сказал я. — И вы все тоже слушайте, раз уж собрались.

Я встал, чтобы меня было видно всем, и отряхнул колено.

— Лайнер я совсем не помню, ни как садился, ни где была каюта, — сказал я. — Что я там делал всю дорогу от Дубая и что было в ту ночь, тоже не помню. Помню, как очнулся в воде, а до этого пустота. Ольга знает, я ей говорил ещё в первые дни.

Ольга кивнула, не убирая руки с плеча Димы.

— Говорил, — подтвердила она. — Он мне сразу сказал: лайнер не помню, дом помню.

— Так что если я и был в рубке, — продолжил я, — то зачем я туда полез и почему сцепился с капитаном, я не знаю. Может, капитан мне что-то сказал, а может, я ему. Хотел я там что-то сделать или, наоборот, остановить, я не знаю. Тут я тебе не помощник, Филипп. Я тебе даже не могу сказать, что ты ошибся. Может, и не ошибся.

— Вот, — бросил Филипп. — Он сам признаёт.

— Признаю, что не помню, — я посмотрел на него. — Только вот что. Если я сцепился с капитаном, а потом сверкнуло, то винить меня за то, что мы все здесь, глупо. Сверкнуло везде, ты сам слышал. С кормы видели и из бара. А по голове тебя приложил корабль, ты рану трогал.

Я помолчал, давая ему переварить.

— И ещё. Если это я всех утопил, то зачем бы я тогда вытаскивал всех вас, кто здесь стоит, а тебя первым, Филипп? Ты же тоже не помнишь, как попал на берег. Ты лежал на обломке за прибоем, без сознания. Я поплыл за тобой и привязал тебя к этому обломку. На нём и вытащил тебя через волны, а потом волок по песку до ручья. Голову тебе стянул твоими же волосами, потому что больше было нечем. Неделю мы тебя тут поили с рукава. Инна знает, Ольга знает.

— Каждый час поили, по двенадцать глотков, — вставила Ольга. — Я сама следила за этим.

Филипп смотрел на меня и молчал. Губы у него дёрнулись, но он ничего не сказал.

— Теперь про старшинство, — сказал я. — Хочешь быть старшим? Пожалуйста. Я никого не держу. Кто захочет к тебе пойти, пусть идёт. Только тебе самому пока нужен уход. Ты бутылку сам не удержишь, Филипп. Сначала встань на ноги, а потом поговорим, кто тут перед кем отвечает.

— Я тебя предупредил, — отчеканил Филипп и повернулся к остальным. — Я вас всех предупредил. Кто с ним, тот сам за себя.

И тут заговорил Сева.

От него я этого меньше всего ждал. Он стоял поодаль с Дианой и весь покраснел. До этого он молчал и только сжимал её руку, а тут вдруг отпустил её и шагнул вперёд.

— Я… можно я скажу? — Сева покраснел ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда. — Я, в общем, не знаю, кто там был в рубке. Я там не был. Но я вот что знаю. Я ночами у вас из ямы воровал еду. А Андрей меня поймал и не… он меня не прогнал. Он нас с Дианой сюда взял и накормил. И крыша у нас теперь есть, вон, шалаш. Хотя мог бы, в общем, — он запнулся, подбирая слово. — Мог бы и не брать. Я бы на его месте не взял, честно. А он взял.

Он оглянулся на Диану. Диана смотрела на него так, как будто видела впервые.

— Вот, — закончил Сева. — Я с Андреем. Если надо выбирать, то я с ним. Вот.

Он отступил назад и опять взял Диану за руку. Пальцы у него тряслись.

— Ну, раз пацан сказал, — Леонид сплюнул в сторону и, шагнув к настилу, встал возле меня. Оборачиваться мне не понадобилось: рядом сразу стало тесно. — Старпом. А судно твоё где, старпом? Нету у тебя судна, на дне оно. А ты тут лежишь на досках и командовать собрался. Кем командовать, нами, что ли? Тебя самого неделю с рукава кормили.

— Лёня, — тихо сказала Инна.

— А что Лёня? Я правду говорю, — Леонид к ней не повернулся. — Мне этот парень поначалу тоже не нравился. Я с ним цапался, кто тут главный. А потом посмотрел, как он дело делает. И я с ним, понял? Я за парнем. А ты лежи, лечись. Встанешь, тогда и посмотрим, какой ты старпом.

Филипп смотрел на него снизу вверх. Леонид стоял над ним во весь рост, и смотреть на него снизу было неудобно.

Потом заговорил Валера.

Он стоял, скрестив руки, и говорил так же, как всегда, уверенно и громко.

— Я позавчера сюда пришёл и думал, что командовать буду я, — сказал Валера. — Группу-то вёл я, девять человек, с самого поворота на дым. Привык, что за мной идут: у себя в лесу всегда первый. Тут я тоже хотел, но огонь его, лагерь тоже и это мы пришли к нему.

Рита дёрнула его за рукав, но он её не заметил.

— А потом я на него посмотрел, — Валера кивнул на меня. — Он делает первым то, на что других посылают. В караул под утро или за мыс по камням, он первый. Сегодня сам пошёл на камни, а меня тут оставил. Я на него за это злился. А по уму он прав был: тут дети, а мужиков раз-два и обчёлся. У нас в лесу так: кто первым лезет и своих не бросает, за тем и идут. Я с Андреем.

Он помолчал и добавил, глядя на Филиппа:

— А ты, если правда старпом, встанешь, будешь нам нужен. Ты про море знаешь больше всех. Только командовать тут уже есть кому.

Больше никто ничего не сказал. От меня к настилу никто не отошёл, и рядом с Филиппом ни один человек не встал. Аня стояла у его изголовья, но смотрела на меня. Ольга так и держала Диму. Кимы стояли рядом, и Женя кивал, сам того не замечая.

Филипп посмотрел на всех по очереди и последним на меня.

Потом он отвернулся лицом к тенту и закрыл глаза.

Люди расходились не сразу. Стоя кучками, они переговаривались вполголоса и поглядывали то на меня, то на скат. Потом Рита спохватилась первой, что огонь без дров.

— Зоя, Кира, а ну за ветками, — скомандовала она и пошла к холодосу. Вернулась она тут же.

— Сидят обе, — доложила она мне шёпотом. — Я к ним не подходила.

— И не подходи, — ответил я. — Я сейчас.

Но прежде надо было закончить с Филиппом.

Инна отошла к Жене, и мы остались вдвоем под скатом. Я налил в бутылку тёплой воды из ведёрка и сел на край настила.

— Пей, — сказал я.

Филипп открыл глаза и посмотрел на бутылку, потом на меня.

— Сам, — буркнул он.

— Сам ты её не удержишь. Я подержу, а ты пей.

Он хотел возразить, но горло у него, видно, пересохло после всех этих разговоров. Он взялся за бутылку поверх моей руки и стал пить. Пальцы у него были холодные и дрожали.

Филипп пил долго, а я ждал.

— Ты правда не помнишь? — спросил он, отдышавшись.

— Правда.

— Ничего?

— Лайнер не помню совсем. Дом и работу помню, а как попал на судно и что там делал, нет.

Филипп долго смотрел на меня. Глаза у него были усталые, и злости в них уже не было, только упрямство.

— Капитан был хороший человек, — сказал он. — Двадцать лет его знал. Он бы просто так драться ни с кем не стал.

— Верю, — сказал я.

— А ты стал.

— Похоже, что стал. Значит, была причина. Какая, я не знаю, Филипп. Хотел бы знать, но не знаю.

Он отвернулся.

— Всё равно я тебе не верю, — пробормотал он в тент.

— Не верь, — согласился я. — Только пей.

Я поставил бутылку у его головы, чтобы он мог дотянуться, и поправил ему тент под спиной. Он не поблагодарил, но и руку не оттолкнул. Ну, хоть так.

Я вышел из-под ската и сел у огня.

Теперь можно было подумать.

Это тело вечером пролезло в рубку, куда пассажирам нет хода. Как оно туда попало, если там двери на кодах? Кто-то пустил? Или парень знал коды? Откуда пассажиру знать коды?

И зачем ему капитан? Пассажир может прийти к капитану с жалобой, но с жалобой вечером на мостик не пробираются и с капитаном там не дерутся.

Я посмотрел на левую руку. Пятно было на месте, и луч всё так же лежал на косточке. Филипп про него ничего не сказал. Он его, может, и не видел, потому что рука у меня была опущена.

Связано пятно с рубкой или нет? С камнями оно связано, это точно: камни бьют только меня. А про рубку я не знал.

Ответов не было. Я отложил эти вопросы к тем, что копились у меня с первого дня, и стал думать о том, что можно сделать руками.

Святослав сидел у огня, и держал браслет. Когда я сел рядом, он поднял голову.

— Андрей. Вы не передумали?

— Насчёт утра?

— Насчёт утра.

— Не передумал, — сказал я. — На рассвете пойдём через лес, от нашего ручья прямо к мысу. Как выйдем к тому берегу, найдём шлюпку и от неё пойдём по следу.

— Кто пойдёт?

Я прикинул. Леонид вызвался сам. Валера егерь и в следах понимает больше всех нас. Его надо брать, тем более что за мыс его сегодня не пустили, и он на меня за это злится.

— Пойдём вчетвером, — сказал я. — Я с Леонидом и Валера с вами. Аня пусть отдохнёт, нечего ей по лесу лазать. Лагерь останется на Ольге и Жене.

— Спасибо, — тихо ответил Святослав.

— Пока не за что.

— Есть за что, — он покачал головой. — Вы сегодня у шлюпки решили за меня. Я бы пошёл в лес, вы меня не пустили. Вы были правы, я знаю. Один я бы там не выжил. Но мои эмоции сильнее меня. Всё равно спасибо, что идете завтра.

Он помолчал и добавил:

— И за Филиппа. Я слышал, что вы ему говорили. Вы ему ничего не обещали и ни в чём не клялись. Это было правильно.

Я не знал, что на это ответить, и ничего не ответил.

Солнце уже опускалось к морю. До темноты оставалось меньше часа.

Я посмотрел вверх, на дерево над лагерем, где у корней сидели жабы.

В темноте я к этой яме не полезу: жаб там не видно, а камни светятся. Утром я уйду в лес. Значит, если смотреть, что там под землёй, то сейчас, пока светло и пока жабы на месте.

— Леонид, — позвал я. — И вы со Стасом, Женя. Пойдёмте со мной. Возьмите доску, которой копали.

— Куда? — спросил Леонид, поднимаясь.

— Опять яму раскапывать, — ответил я.

К дереву мы поднялись вчетвером, а за нами потянулись остальные. Остановить их я не пытался: после сегодняшнего каждый хотел видеть своими глазами, что у нас тут творится.

Жабы сидели бок о бок там же, где их оставила Рита, посередине ровного пятна земли. Обе смотрели на лагерь. Они что, нас караулят?

— Это те самые? — спросил Женя, остановившись поодаль. — Наша и та, с гнилухи?

— Те самые, — подтвердил я.

— Они что, всё это время тут сидели? — не отставал Женя.

— Рита говорит, сидели, — кивнул я.

Женя посмотрел на жаб с уважением, как на коллег, которые пересидели его на скучном педсовете.

Подойти к яме ближе я не мог. Стоило протянуть к камням руку, они меня били, а что будет, если я встану прямо над ними, я проверять не хотел. Я остановился у кола, который вчера вбил Стас и дальше не пошёл.

— Леонид, — распорядился я. — Сгони их палкой, только руками не трогай.

— Да я и не собирался их руками, — Леонид подобрал сухую ветку. — Я что, дурак, синее трогать.

Он подошёл к жабам и легонько веткой ткнул ближнюю в бок.

Та не шевельнулась. Леонид ткнул сильнее, и жаба, повернув к нему голову, посмотрела на ветку, потом на Леонида. После этого она медленно, с достоинством, сползла с ровного места на траву. Вторая подождала немного и сползла следом.

Жабы не прыгали и не убегали. Переваливаясь, как два пожилых кота после обеда, они пошли по траве к кустам у промоины. У самых кустов обе остановились и сели, повернувшись к нам.

— Смотрят, — прошептал Дима. Он стоял рядом с Ольгой и держал на руках Чебу. — Дядя Андрей, они на нас смотрят.

— Пусть смотрят, — успокоил я его. — Мы ничего плохого не делаем.

Чебу у Димы на руках вертел головой, смотрел то на жаб, то на ровную землю над ямой. Когда Стас шагнул к яме, Чебу заёрзал и полез Диме за шиворот, так что Дима ойкнул. Чего он боится, ямы или того, что в ней?

— Он боится, — пожаловался Дима.

— Держи его, — велел я. — Не отпускай.

Стас взялся копать плоским обломком доски, а Женя отгребал землю руками. Рыхлая земля шла легко, как будто её насыпали только сегодня. Да её и насыпали сегодня, или ночью, пока мы спали.

— Утрамбовано сверху, а внизу рыхло, — сказал Стас, не останавливаясь. — Сверху корка, в палец толщиной, и всё. Кто бы это ни делал, он её притоптал или пригладил, а внутри засыпал как попало.

— Чем притоптал? — спросил я.

— Не знаю, — Стас пожал плечами. — Следов нет. Как будто сверху ровно прижали чем-то широким.

Широким. Я посмотрел на жаб у кустов. Животы у них были широкие и плоские.

Нет, Кром, не сейчас. Ты сейчас насочиняешь.

Копали они недолго. Через несколько минут доска Стаса стукнула обо что-то твёрдое, и он остановился.

— Свет, — ахнул Женя. — Смотрите, светится. Значит, докопали.

Из-под земли пробивался белёсый свет. Солнце уже садилось в море, и под деревом потемнело. Теперь было видно, как этот свет идёт снизу сквозь последний слой.

Женя осторожно отгрёб остатки руками.

На дне ямы лежали те же круглые светлые камни, и каждый светился ровно и неярко. Вчера они были раскиданы по всему дну, а сейчас легли кучнее. Кто их так сдвинул?

И их было больше.

Я это увидел сразу, ещё до того, как начал считать. Вчера дно ямы было тёмным, и между камнями оставались широкие промежутки. Сейчас камни лежали почти вплотную.

— Стас, — сказал я. — Посчитай.

Стас присел на корточки у края и, наклонившись, стал считать, тыча пальцем в воздух над каждым камнем.

— Восемь… девять… — он ткнул пальцем в последний камень и поднял голову. — Десять.

— Сколько? — переспросил Валера.

— Десять, — повторил Стас. — Я дважды считал.

— Было пять, — напомнил Женя. Голос у него стал выше. — Мы их вчера считали, Стас, ты помнишь? Раскопали и посчитали, было пять. Я ещё в тот раз один из них в руки брал.

— Было пять, — подтвердил Стас.

Все смотрели в яму. Никто ничего не говорил.

Я тоже смотрел. Подойти ближе я не мог, но и отсюда было видно, что камни те же: по размеру они от вчерашних ничем не отличались и светились так же. Просто их стало вдвое больше.

Кто-то принёс пять новых камней и закопал вместе со старыми? Тогда кто он и где их взял? Если кто-то закапывает эту яму, зачем ему подкладывать туда новые камни? Или камни сами сюда пришли, а то и выросли?

Что камни не растут, я знал ещё со школы.

А тогда откуда эти?

Я услышал, как сзади зашуршала трава, и обернулся. Это Святослав поднимался по склону к дереву, опираясь на сук. Наверх он шёл медленно: после целого дня на камнях нога у него, видно, совсем не слушалась.

Святослав подошёл к краю ямы, встал рядом со Стасом и заглянул вниз.

Он смотрел долго. Потом опустился на колено, неловко выставив больную ногу в сторону, и наклонился над камнями так низко, что свет лёг ему на лицо. Трогать их он не стал, только поворачивал голову то так, то эдак. Похоже, он что-то вспоминал.

Потом он поднял голову и посмотрел на меня.

— Андрей, — сказал Святослав. — Кажется, я знаю, что это такое.