Глава 26

Он закрыл холодос и пошёл со мной за скат, где нас никто не слышал.

— Я хочу тебя попросить, — сказал я. — Пока меня нет, смотри за Филиппом.

Женя моргнул.

— За Филиппом? В смысле, как Инна? Ему что-то нужно?

— Нет. Смотри, кто к нему садится и что он им говорит.

Женя ответил не сразу.

— Ты меня поправь, если я глупость скажу, — начал он. — Получается, что я буду следить за людьми, за Кирой и Зоей? Это как-то… нехорошо. Они же ничего плохого не сделали, они просто с ним разговаривают.

— Не сделали, — согласился я. — Я и не прошу тебя ничего делать, я прошу смотреть. Если к вечеру у Филиппа будут сидеть уже шестеро, я хочу узнать об этом сразу, как вернусь, раньше, чем мне скажут, что теперь он старший.

— А если скажут? — спросил Женя.

— Значит, скажут, — сказал я. — Это их право. Но лучше я узнаю заранее.

Женя снял очки и, протерев их о майку, снова надел. Так он делал всегда, когда соглашался с тем, что ему не нравилось.

— Хорошо, — сказал он. — Я буду только смотреть. И если что-то будет, я тебе расскажу всё, как было, без… без своих выводов.

— Без выводов, — согласился я. — Выводы я сам.

Последним был Дима.

Он сидел на корточках у промоины с Чебу на руках и смотрел на Моргунов. Моргуны грелись на камне, на первом солнце, а один копался в гальке у самой воды.

— Дядя Андрей, — сказал Дима, не оборачиваясь. — Вы уходите.

— Ухожу до вечера, может, до завтра.

— Мама сказала, — он кивнул. — Я знаю.

Я сел рядом.

— Помнишь, как Чебу морозит Моргунов? — спросил я.

— Конечно, — Дима даже обиделся. — Вы говорите «Пли», и он морозит. Я же сам ему потом ягоды носил.

— Носил, — согласился я. — А теперь будешь сам говорить «Пли».

Дима повернулся ко мне. Глаза у него стали круглые, как у Чебу.

— Сам? Правда?

— Правда, но с одним условием.

— Каким?

— Только если на тебя кто-то пойдёт, зверь или кто-то ещё, а взрослых рядом нет, — сказал я. — Если страшно, тогда говори «Пли». Просто так нельзя, и Моргунов дразнить тоже. Понял?

— Понял, — серьезно сказал Дима. — А если на маму пойдут?

— И если на маму.

Он подумал.

— А если Чебу не захочет?

— Тогда свисти так, чтобы весь остров проснулся, — сказал я. — Давай попробуем. Ягода есть?

Дима полез в карман шорт и достал оттуда помятую тёмно-красную ягоду.

— Выбери того, что в гальке, — сказал я.

Дима поднял Чебу повыше, так, чтобы тот видел Моргуна, и набрал воздуху.

— Пли, — сказал он тихо, почти шёпотом.

Чебу прижал уши. Большие глаза у него наполовину закрылись, и рядом с ними открылись маленькие, которые я и сам не сразу научился замечать. Моргун в гальке вскинул голову и, посмотрев на Чебу, замер с поднятой лапой.

Каменеть он не стал, просто стоял и не моргал.

Дима протянул Чебу ягоду. Тот взял её губами и съел.

— Получилось, — шёпотом сказал Дима. — Дядя Андрей, получилось!

Моргун так и стоял в гальке с поднятой лапой.

Собираться я начал с того, в чём нести.

Руками всего не унесёшь, а пакеты рвутся о первую же ветку. Нужен был рюкзак, а рюкзак в лагере был только у Жени. С ним он и выбежал на меня из леса в разбитых очках.

— Женя, — позвал я. — Мне нужен твой рюкзак.

Женя посмотрел на меня так, будто я попросил у него почку.

— Рюкзак, — повторил он. — Да, конечно. То есть… там документы.

— Документы я тебе оставлю.

— Там мой паспорт и Иннин, — Женя прижал рюкзак к животу. — Я понимаю, что здесь это всё не нужно, совершенно не нужно, но если нас найдут, то без паспортов… Нас же потом никуда не выпустят. Я не могу их оставить просто так, на гальке.

— А Инне можешь? — спросил я.

Женя посмотрел на Инну. Она сидела у ската над Святославом и на его ноге разматывала тряпку.

— Инне могу, — подумав, сказал он.

Расстегнув рюкзак, он вынул оттуда завязанный узлом пакет с бумагами и отнёс его Инне. Та, не поднимая головы, сунула пакет себе за спину, на настил. Женя вернулся и отдал мне лёгкий пустой рюкзак.

— Только верни, пожалуйста, — сказал он. — Он мне дорог. Мы с Инной его вместе выбирали, полдня по магазинам ходили.

— Верну.

Я сложил в рюкзак все полные бутылки с кипячёной водой, какие нашлись. Потом Рита сняла с рейки над дымом Танкеткино мясо и, завернув его в лист лопуха, положила сверху.

— Это на вас четверых, — сказала она. — До вечера хватит, а если до завтра, то экономьте.

— Сэкономим, — сказал Валера.

— Ты-то сэкономишь, — Рита посмотрела на него. — Ты в лесу ешь, как будто тебя неделю не кормили.

Валера покраснел. Я впервые видел, как егерь сорока с лишним лет краснеет от слов жены.

Потом я пошёл к костру и выбрал из кольца самые сухие ветки. Те, что сохли у огня со вчерашнего дня, звенели, если стукнуть одну о другую. Я связал их в пучок обрывком верёвки и сунул сбоку в рюкзак.

— Дрова-то зачем? — спросил Сева, который как раз ставил колпак на камни. — Их же полно в лесу.

— Полно, только все сырые, — согласился я. — На сырых ветках головня даст дым и погаснет, а сухие сразу от неё займутся. Так что эти я возьму с собой.

Сева кивнул и вдруг засуетился.

— Подождите, — сказал он. — Подождите, вам же ещё вот это.

Он сбегал к шезлонгу, где сидела Диана, и вернулся с её сумкой на длинном ремне.

— Личинки, — сказал Сева. — Вам же ночью надо, если вы там останетесь. Берите. Там ещё есть, и мы ещё наберём, я знаю где. Ну, вы знаете, мы же показывали. В общем, берите сколько надо.

Я отсыпал из сумки в пустой пакет столько, сколько нужно на одну ночь мне и, может быть, Валере. Внутри шевельнулись толстые, мягкие личинки. Я завязал пакет двойным узлом и положил в карман рюкзака, чтобы не раздавить.

— Спасибо, Сева.

— Да не за что, — он покраснел. — Вы же Тамару ищете.

Оставалась вода.

Я с самого начала считал ее главной бедой. Ручей в лесу почти наверняка будет, но сырую воду пить из него нельзя: я не знаю, что выше по течению. Кипятить там не в чем, потому что колпак нужен Севе под соль, а ведёрко лагерю. Значит, пьём только то, что несём с собой, и понемногу. Тогда должно хватить туда и обратно.

Инна тем временем закончила с ногой Святослава. Она замотала её обратно и выпрямилась.

— Андрей, — сказала Инна. — Ему нельзя идти.

Святослав поднял голову.

— Голень опухла, — продолжала Инна ровно. — Рана не воспалилась, это хорошо, но отёк до колена. Это вчерашние камни. Если он сегодня целый день пойдёт по лесу, к вечеру не сможет наступить. Я бы его оставила лежать.

— Я пойду, — сказал Святослав.

— Вы понимаете, что я говорю? — спросила Инна, повернувшись к нему. — Вы не сможете вернуться. Вас понесут.

— Понимаю, — Святослав говорил тихо, но не отводил глаз. — Только Тамарины вещи, её нитку или одежду, узнаю я один. Если там будет что-то её, вы пройдёте мимо и не заметите, а я замечу.

Инна посмотрела на меня. Решать было мне.

Святослав прав. И ещё: если я его оставлю, он ночью сам за ней уйдёт. Я это вчера видел у шлюпки по его лицу.

— Пусть идёт, — сказал я. — Без него мы мимо её вещей пройдём и не заметим, он это верно сказал. Если нога откажет, мы его понесём. Нас трое здоровых.

— Я своё сказала, — Инна пожала плечами. — Сук возьмите покрепче, этот у вас треснул.

Святослав посмотрел на свой сук. Трещина на нём и правда шла почти до середины. Иностранец, стоявший рядом, молча взял сук и, осмотрев, покачал головой. Сходив к навесу, он вернулся с жердью потолще и протянул её Святославу.

— Спасибо, — сказал Святослав.

Иностранец кивнул.

Я выбрал в костре головню потолще, как выбирал и раньше, когда надолго уходил из лагеря. Валера взял копьё из бруска, а я Зубочистку.

— Ну, — сказал я. — Пошли.

Мы вышли к ручью и пошли вверх по нему, к опушке. Я оглянулся один раз. У огня стояла Ольга со свистком на шее, а Дима махал нам рукой.

Потом лагерь скрылся за деревьями.

От ручья мы свернули прямо в лес, спиной к морю.

Ещё у шлюпки я решил, что лесом к ней будет ближе. Аня вчера вела нас в отлив по камням вокруг мыса, и это было долго, а лесом получалось напрямик. Вопрос был только в том, не промахнёмся ли мы мимо мыса, когда выйдем к тому берегу.

Валера шёл первым. Ходил он по лесу так, как я хожу по своей квартире в темноте: не глядя под ноги и ни разу не споткнувшись. Иногда он останавливался и, глянув на солнце сквозь листья, чуть поворачивал.

За Валерой шёл я с головнёй, а Святослав с иностранцем замыкали.

Святослав держался первые полчаса, а потом начал отставать. Я слышал за спиной, как жердь стучит о корни всё реже, и останавливался, чтобы его подождать. Когда я в который раз остановился, иностранец подошёл к нему сбоку и молча подставил плечо. Святослав хотел было отказаться, но промолчал и оперся.

Дальше пошли быстрее.

Головня у меня в руке тлела ровно, и я время от времени дул на неё, чтобы не погасла. На подъёмах моё рыхлое тело опять начинало сопеть, как Танкетка в кустах. Ничего, ребята, терпите. Сегодня вас жалеть некому.

Лес на этой стороне был такой же, как у нас, с высокими стволами и сырой подстилкой из листьев. Сухих веток я не видел ни одной, так что головню надо было беречь.

Солнце поднялось высоко, когда впереди посветлело.

Валера поднял руку, и мы встали. Он прошёл ещё немного вперёд, посмотрел и обернулся.

— Берег, — сказал он. — И мыс слева. Вышли правильно.

Я подошёл к нему.

Внизу, под опушкой, за песком начинались камни, и у камней кверху дном лежала шлюпка. Отсюда, сверху, она казалась меньше, чем вчера, когда я стоял рядом с ней и смотрел на дыру в днище.

— Вон там, от шлюпки к опушке, следы начинались, — я показал. — Где-то здесь они в лес и входили.

Валера кивнул и пошёл вдоль опушки, глядя под ноги. Мы ждали. Святослав сел на корень и, вытянув ногу, закрыл глаза.

След нашёлся почти сразу. Валера присел на корточки у края травы, где песок переходил в землю, и позвал меня рукой.

— Смотри, — сказал он, когда я подошёл. — Вот она.

В мягкой земле под кустом отпечаталась босая нога, неглубоко, потому что ступали легко. Пальцы на отпечатке были растопырены, а пятка смазалась. Поскользнулась она тут или ей было больно наступать?

— Женщина, — сказал Валера. — Ты вчера сам говорил. Ступня у неё узкая и лёгкая, шагает мелко, видишь? Вот эту ногу она ставит на пятку, а эту на носок, значит, хромает на правую.

— Вижу, — сказал я.

— А вот он, — Валера показал на крупный отпечаток рядом, с поперечными полосками ёлочкой. — Это ботинки, и мужик тяжёлый: вдавил глубоко. Смотри, вот здесь и вот здесь он наступил прямо поверх её следа, значит, шёл за ней вплотную, в шаге от неё.

— Гнал? — спросил я.

Валера подумал.

— Не похоже, — сказал он. — Если гонишь, человек бежит, и шаг у него длинный, с глубоким следом на носке. А она шла медленно, как могла, и он за ней так же медленно, будто ждал её.

Он прошёл немного по следу в лес и снова присел.

— Тут она села, — сказал он. — Видишь, трава примята, и ямка от руки, опиралась. А он стоял рядом, ноги вместе и носками к ней, ждал. Потом пошли дальше.

Я смотрел на ямку в траве и думал.

Он шёл за ней и ждал, пока она отдохнёт. Значит, не враг? А может, это враг, и она нужна ему живая. Или он просто знал дорогу и не мог бросить хромую женщину одну?

Гадать дальше смысла не было. Узнаем, когда найдём.

Мы пошли по следу: Валера впереди, глядя в землю, я за ним. Святослав с иностранцем отстали, но ненамного, и я слышал, как стучит жердь.

След шёл вдоль склона, поднимаясь к скалам. Земля здесь была суше, и Валера то и дело терял его на подстилке, но через несколько шагов находил снова.

Под первой скалой, там, где каменная стенка нависала козырьком, Валера остановился.

— Тут они ночевали, — сказал он.

Я подошёл. Под козырьком трава была широко примята, как будто на ней лежали двое. Ветер сюда не задувал, и сверху не капало. Место было хорошее, так что я бы и сам тут лёг.

В траве у стенки лежала пустая пластиковая бутылка с крышкой. Я поднял её. Бутылка была небольшая, с наполовину смытой синей этикеткой. Рядом валялась обёртка.

Я вытащил из кармана свою, ту, что вчера Аня достала из шлюпки, и положил рядом. Обе обёртки были блестящие, с одной и той же надписью на чужом языке.

— Это галеты из ящика в шлюпке, — сказал я. — И вода оттуда же.

Святослав, подошедший тем временем, опустился на колени у примятой травы и долго на нее смотрел. Потом провёл по ней ладонью.

— Она здесь спала, — сказал он тихо.

Никто ему не ответил.

Я обошёл скалу. С другой стороны козырька следы снова уходили на подстилку, и Валера уже стоял там и смотрел вниз.

— Андрей, — позвал он. — Иди сюда.

Я подошёл.

Следы расходились. Босой след шёл дальше вдоль склона, ровно, никуда не поднимаясь. А ботинки с ёлочкой сворачивали вверх, к горам, где лес становился реже и между стволами проглядывал серый камень.

— Разошлись утром, видно, — сказал Валера. — Он наверх пошёл, а она вдоль.

— Он её бросил, — сказал Святослав. Он стоял за мной, опираясь на жердь, и смотрел на развилку. — Забрал воду, еду и бросил.

— Может, бросил, — сказал Валера. — А может, она сама не пошла. Наверх с такой ногой не залезешь.

Святослав повернулся ко мне.

— Андрей, — сказал он. — Мне туда.

Он показал жердью вдоль склона, по босому следу.

Валера посмотрел наверх, на скалы.

— А этот? — спросил он. — У него вода и еда, и он знает, куда идёт. Может, он к людям пошёл, если тут есть ещё люди. Если найти его, он расскажет, где она.

Я посмотрел на следы ботинок, уходящие вверх, потом на босой след.

Мы ищем Тамару. У обутого есть вода и еда, и он, похоже, знал, куда шёл. А она неделю назад ушла хромая, без воды и еды. Если она ещё жива, мы ей нужнее, а если нет, Святославу лучше узнать это сегодня.

— Идём за босым, — сказал я.

Святослав выдохнул. Валера пожал плечами, но спорить не стал. Он оглядел скалу, чтобы запомнить, где сворачивает обутый, и пошёл вдоль склона по босому следу.

Первую метку заметил иностранец.

Он вдруг остановился и, придержав Святослава, показал рукой на куст сбоку от следа. На ветке, на уровне глаз, была завязана узлом узкая светлая полоска ткани в мелкий голубой цветочек. Концы у неё обтрепались, значит, полоска висела тут давно.

Я бы прошёл мимо, подумав, что тряпку принесло ветром с берега и намотало на сук.

Святослав отпустил плечо иностранца и, опираясь на жердь, сам шагнул к кусту. Он не стал развязывать узел, только взял полоску в пальцы и подержал.

— Это её сарафан, тот, что она на Маврикии надевала, — сказал он.

Он откашлялся.

— Она всегда так делала, когда мы ездили в поле, — продолжал Святослав. — В молодости она со мной ездила, и не один сезон. Я уходил в маршрут, а она шла за мной и вешала ленточки на ветки, чтобы найти дорогу обратно. Я над ней смеялся и говорил, что я и так знаю дорогу, у меня компас и карта. А она отвечала, что компас может потеряться, а ленточка висит.

Он погладил полоску пальцем.

— Ленточек тут нет, — сказал он. — Так она сарафан порвала.

Валера и иностранец молчали. А я думал о другом.

Для кого она это вешала? Чтобы самой вернуться к шлюпке? Только к шлюпке возвращаться незачем: она пробита, и ящик пуст. Тогда, может быть, чтобы её нашли? Неделю назад она шла хромая и без воды, но всё равно останавливалась, чтобы порвать сарафан и завязать узел на ветке. Значит, она рассчитывала, что её будут искать.

Тамара мне уже нравилась: по её меткам искать было проще.

— Пошли, — сказал я. — Святослав, теперь вы смотрите по сторонам и ищете метки.

Метки попадались одна за другой справа от следа, на уровне глаз. Святослав замечал их раньше нас и каждый раз ненадолго останавливался, чтобы рукой коснуться ткани.

Я подумал, что Тамара шла медленно. Метки висели часто, и между ними было видно, где она садилась отдохнуть: подстилка там была примята, а рядом виднелась ямка от руки.

Солнце уже перевалило за полдень и опускалось. Святослав шёл всё медленнее. Иностранец снова подставил ему плечо, и Святослав больше не отказывался.

Впереди я услышал воду.

Через подлесок мы вышли к ручью. Он был поуже и помельче нашего и тёк по песку через лес куда-то вниз, к морю. На ближнем берегу на ветке ивы, или чего-то похожего на иву, висела последняя полоска в голубой цветочек.

Дальше меток не было.

Валера прошёл вдоль ручья вверх и вниз, глядя под ноги. Потом он перешёл ручей по камням и поискал на другом берегу. Вернулся он медленно.

— Босая дошла до воды и вот тут, видишь, вошла в неё, — сказал он. — А на той стороне её нет, ни вверху, ни внизу, сколько я прошёл.

— Пошла по воде? — спросил я.

— Может, — Валера пожал плечами. — По воде следов не остаётся. Она могла пойти попить, а потом по дну вниз к морю или вверх, отсюда не скажешь.

Он помолчал.

— Тут ещё кое-что, Андрей.

Он отвёл меня чуть ниже по течению, туда, где берег был совсем мокрый и илистый, и показал на землю.

На иле отпечаталась большая круглая лапа с четырьмя пальцами впереди и широкой подушкой сзади. Когтей на отпечатке видно не было, а дальше такие же следы шли цепочкой вдоль воды.

— Крупная кошка, — сказал Валера. — Вроде пумы, только у пумы лапа помельче. Когти прячет, видишь, следа от них нет, и ходит мягко.

— Давно? — спросил я.

Валера присел, потрогал край отпечатка пальцем.

— Края не оплыли, — сказал он. — Вчера прошла или позавчера, не неделю назад точно.

Я смотрел на следы и думал о Гепе. Он ростом с гепарда, а ходит тихо. У старого лагеря он тоже оставлял следы на песке с четырьмя пальцами. Тут прошёл он или кто-то ещё, кого я пока не видел?

Святослав стоял у последней метки и смотрел на нас. Подойти он не мог: на больную ногу он уже не наступал, и иностранец держал его под мышки.

— Что там? — спросил он.

— Свежие следы зверя, — сказал я. — Неделю назад его тут не было.

Святослав понял, о чём я не договорил. Он кивнул и отвернулся к ручью.

Я посмотрел на солнце. До темноты оставалось часа три, может, меньше. Обратная дорога шла через весь лес, а Святослав уже не мог ступить на ногу.

Если пойти сейчас, темнота нас застанет на полпути.

— Ночуем здесь, — сказал я.

— До темноты часа три, — сказал Валера. — Если сейчас, к опушке выйдем ещё по свету.

— Он не идёт, — я кивнул на Святослава. — Понесём, и темнота нас накроет в лесу, с головнёй, которая еле тлеет. А тут рядом кошка ходит. Я с раненым ночью по лесу хожу, только когда стоять нельзя. Стоять можно: дрова у меня сухие, еда с водой есть. Берег отсюда виден во все стороны, и утром при свете ты пройдёшь вдоль ручья ещё раз.

Валера посмотрел на солнце, потом на Святослава у последней метки.

— Твоё слово, — сказал он.

Я выбрал место у большого валуна над самым ручьём. Камень прикрывал спину, а перед ним была ровная площадка, где можно было развести огонь и откуда просматривался весь берег.

Иностранец усадил Святослава у валуна. Тот вытянул ногу и закрыл глаза. Лицо у него было серое, и мне это не понравилось.

Головня к этому времени едва тлела. Я раздул её и подложил сухих веток из рюкзака. Ветки занялись сразу, с треском. Вот ради этого треска я их и тащил через весь лес. Положи я сюда сырых, мы бы сейчас сидели в дыму и дули на угли по очереди.

Валера натаскал сырого хвороста с берега и разложил его кольцом вокруг огня, сушиться. Это он сделал сам, без подсказки, и я подумал, что Валеру в лесу подгонять не надо.

Мясо я разделил на четыре части и одну отложил на утро. Ели молча. Мясо за ночь в дыму стало жёстким и горьким от копоти, а Валера жевал его так, будто ему было вкусно. Может, и было.

Воды из бутылки я дал каждому по нескольку глотков.

— А из ручья? — спросил Валера, глядя на воду. — Вода вроде чистая.

— Вроде, — согласился я. — А что выше по течению, мы не знаем. Может, там дохлая Танкетка в воде лежит. Терпи до лагеря.

Валера поморщился, но спорить не стал.

Святослав почти не ел. Сжевав свой кусок, он выпил воду и откинулся на валун. Иностранец снял с себя рубашку и, свернув, подложил ему под голову. Святослав что-то пробормотал, и иностранец кивнул так, как будто понял.

Солнце село. В лесу быстро стемнело, и скоро вокруг огня осталось светлое пятно, а за ним ничего.

— Караулим в две смены, — сказал я. — Первыми вы с ним, — я кивнул Валере на иностранца. — Я потом, до утра. Святослав спит.

— Он спит, — подтвердил Валера, оглянувшись. Святослав и правда уже спал, полусидя у валуна, подтянув здоровую ногу.

Иностранец понял без слов. Он сел по другую сторону огня, лицом к лесу.

Я лёг на землю у огня, но спать не стал.

Лагерь сейчас ужинает. Ольга сидит у огня со свистком, а Женя смотрит на Филиппа.

Про Киру с Зоей не знаю: может, они у настила, а может, к ним уже подсел кто-то ещё. Утром узнаю.

А Тамара, может быть, где-то здесь, ниже или выше по ручью, и так уже неделю.

Ладно, Кром. Думать будешь утром, а сейчас карауль.

Когда я решил, что до моей смены осталось около часа, я сел и развязал пакет с личинками. Я ел их по одной и не торопился, выжидая после каждой. Сырые были скользкими, с тем же привкусом ореха с молоком, и я старался о них не думать. От личинок Севы зрение приходило быстрее, чем от наших, примерно через час. Значит, как раз к смене.

Я завязал пакет и снова лёг.

Когда огонь прогорел до углей, Валера тронул меня за плечо.

— Твоя очередь, — шепнул он. — Всё тихо, только ручей шумит.

— Ложись, — сказал я.

Он лёг у огня рядом с иностранцем, и тот, кажется, уснул сразу.

Я сел у валуна и подождал.

Зрение пришло, как всегда, вдруг. Угли сразу стали резать глаза, и я отвернулся от них и отошёл в темноту, к ручью. Лес вокруг стал виден весь, как днём, до последнего ствола, и вода в ручье до камней на дне. Свет был серый, без красок, но видно было далеко, до самого поворота ручья.

Я посмотрел вниз по течению, туда, где кончались кошачьи следы, и никого не увидел. Вверх по ручью тоже было пусто.

Потом я повернулся к лагерю. У прогоревшего огня спали Валера и иностранец. Святослав спал у валуна, в стороне от углей, запрокинув голову на свёрнутую рубашку.

Я посмотрел на него и замер.

На груди у Святослава сидел паук с ладонь.