Глава 7

Вчера на берегу я осмотрел его до конца, как положено: от ступней до лба, спину тоже. Голову я трогал снаружи, лоб и веко, а в волосы не лез. Под мокрыми волосами и солью такую рану не видно, пока не раздвинешь пальцами, а кровь из неё уходила вниз, в доски и в полотенце, и на лицо не попадала.

Ё-моё, Кром. Лучший спасатель страны.

Серёга такое называл осмотром с удобной стороны и новичков за него гонял по лагерю. Меня он гонял лет двадцать назад, и, выходит, без толку.

Ругать себя дольше одной фразы в отряде не принято: пока ты ругаешься, человек лежит и ждёт. Я положил его голову на полотенце чистой стороной и стал думать, что с этим делать.

По методичке рану на голове промывают, после чего стягивают края под повязкой. Промыть рану мне было чем, а стянуть нечем. Иголка с ниткой: нужно, а взять негде, и с пластырем то же самое. Корка на ней за сутки не схватилась, и понятно почему: соль и мокрые волосы не дают ей схватиться, а голова у него лежала в мокром.

Оставалось то, что делают, когда стянуть нечем. Раскалённый металл на рану, и кровь встаёт. Нас этому учили на курсах, на куске свиной кожи, и инструктор добавлял, что делается это один раз и под крик, потому что второй раз никто не даст.

Металл у меня был: нож для масла из контейнера. Нож был тупой, но для прижигания это неважно: нужен плоский горячий металл.

Горячим его делает огонь.

Пока огня не было, годилось только давить. Я приподнял дяде голову и вытащил из-под неё полотенце. Кромку надрезал обломком и оторвал полосу вдоль, как учился вчера. Сложенную вчетверо полосу прижал к ране через волосы и уложил его так, чтобы голова своим весом держала повязку.

Остаток полотенца свернул и подсунул под щёку. Оно стало тоньше, зато под щекой теперь лежала чистая сторона.

Огонь стоял в списке первым, а всё остальное придётся делать после него.

Я встал и потрогал спички на камне. Картон под пальцем был ещё влажный и холодный. Солнце ещё не набрало силы, и до полудня им было лежать и лежать.

Напоить дядю второй раз я так и не успел, а Чебу с утра пил мало. Я повернулся к подушке, чтобы налить ему воды с ладони, и увидел, что полосы шины на лапе, которая торчала из переноски, потемнели у кольца и промокли.

Переноску я разворачивал через ткань, как и вчера: голова под полотенцем, лапа наружу.

Чебу под полотенцем весил меньше, чем вчера, или мне так казалось: взвесить его было не на чем.

Лапа была вдвое толще, чем я её оставлял. Планочки шины на ней торчали, как рейки на раздувшемся пакете, и полоса между ними врезалась в шерсть. Я тронул выше шины, и под пальцем было горячо.

Узлы развязывал долго. Вчера я вязал их сразу после Гепы, с обломком под рукой, и затянул так, как затягивают лямку на рюкзаке, когда опаздывают. На лапе так не вяжут, это я знал и тогда, а затянул всё равно.

Под шиной, там, где шерсть вчера была стёрта кольцом, кожа мокла. Из раны сочилось жёлтое, и пахло от лапы так, как пахнет из-под повязки, которую не меняли неделю.

Гной за сутки, и это быстро: у нас так не бывает, но у нас и звери не каменеют.

По методичке такое промывают, и промывают кипячёной водой. Сырой из ручья нельзя: в этом ручье пьёт ящерица, и живёт там всё, чего я не вижу, и в открытую рану оно полезет первым. Вчера я промыл бы и сырой, потому что другой не было, а теперь у меня есть ведёрко, и в нём кипятят.

Огня в ведёрке не было.

Чебу на всё это не отозвался. Вчера, когда я трогал лапу, он пищал, и тот писк мне нравился куда больше, чем сегодняшнее молчание. Сейчас он лежал под полотенцем, и глаз, который я видел в щель, был открыт и смотрел мимо.

Воды я налил в ладонь и подсунул под край полотенца. Он лакал, но без охоты. Три раза лизнул и перестал, а вчера вылакал бы всё и попросил ещё.

Шину я наложил заново, теми же планочками. Полосы обмотал слабее и завязал так, чтобы под них проходил палец. Планочки держали лапу прямо, и на этом моя медицина кончалась: новой ткани я не искал, остаток второго полотенца лежал у дяди под щекой, и отрывать от него ещё было уже некуда.

— Вот смотри, — объяснил я ему, затягивая последний узел. — До огня ты больной, мы вчера договорились, и точка. Появится огонь, тогда и поговорим про остальное. Лежи и лапой не дёргай.

Ответа не было. Я и не ждал.

Что разговор про остальное я откладываю уже второй день, он знал лучше меня, и мы оба делали вид, что так положено по методичке.

Спички на камне я потрогал ещё раз. Картон под пальцем был влажный, но холодным уже не был. Головки держались. Солнце встало выше навеса, и камень под спичками начал греться по-настоящему.

Ждать. Сушку руками не ускоришь, так что сидим.

Я взял ведёрко и пошёл к ручью: воду для кипячения ставят у костра загодя, пока костра ещё нет. Иначе потом бегаешь к воде, пока на костре прогорают угли, а это я тоже видел.

У водопоя я присел на корточки и опустил ведёрко в ручей боком, чтобы набиралось само. Пока оно булькало, я смотрел в воду и увидел дно.

Вчера дно здесь было просто дном, галька с песком. Сегодня каждый камешек лежал отдельно от соседнего, и у каждого я видел свой цвет. По песку между ними ползала мелочь, которой вчера не было вовсе, и была она не крупнее крупинки, а я различал у неё лапки. Под корнем, где темнее, стояла тень, и тень эта шевелила хвостом.

Тень оказалась плоской рыбой длиной в две мои ладони, и я прикинул, что на уху бы хватило.

Я поднял голову. Солнце стояло, где и положено к этому часу, и светило так же, как минуту назад. Светлее от этого не сделалось, зато вблизи всё стало резче.

Ночью я пять минут видел каждый лист за промоиной и кратеры на луне, а сегодня прибавилось только вблизи. Разные порции дают разный размах? Или днём разница вдали просто не видна? Отложил: проверять буду тем же способом, по одной. Я посмотрел на лес за ручьём, на стволы и на верхушки. Дальше я лучше не видел: верхушки стояли зелёной массой, как и всегда. Зато трещину в камне у моей ноги я видел до самого дна.

Два часа после порции, прикинул я. Вчера от крошки до луны, по моим прикидкам, прошло не меньше.

Ведёрко набралось, и я вытащил его на гальку. Потом сел рядом и стал ждать, сколько это продержится, по тени от ведёрка: ночью я прикинул пять минут на глаз, а днём можно было засечь по солнцу.

Тень сдвинулась примерно на ширину ведёрка, когда резкость снова пропала. Разом, как ночью: только что я видел лапки у крупинки, и вот крупинка стала точкой, а точка пропала. Рыба под корнем превратилась обратно в тень.

Полчаса или около того.

На что это годится, я прикинул тут же: искать мелкое. Следы на гальке или занозу в пальце. На дальний лес и на горизонт эта штука не работала, а горизонт мне был нужнее.

Теперь считаем. Крошка вечером дала мне пять минут зрения ночью, а порция утром дала полчаса резкости вблизи. Два раза из двух, и оба после одной и той же еды. Гриб, как говорил инструктор, становится виноватым со второго раза, и этот гриб свою вину признал.

От этой еды глаза работают иначе. Так я это и записал, без красивых слов, потому что других фактов у меня не было. Что ещё она делает с этим телом и что делают другие еды, я не знал. Проверять их я собирался так же: по одной и с перерывами.

Больше из этого я выводить не стал. Сначала огонь, остальное после.

Рыбу я занёс в список еды в самый конец: водяное пробуют последним, а эта к тому же водилась в ручье, из которого я пил. Чем её брать, я не знал: сети у меня не было и остроги тоже. Руками рыбу ловят только в кино, так что пока никак. Пусть живёт, пока я не придумаю.

Обратно я шёл вдоль промоины и у гнилухи свернул.

Кора на ней отваливалась пластами, как и вчера. Личинок под корой я трогать не стал, им ещё расти, а вот труху под ними стал выгребать горстями. Пакет для неё взял из кучи под вторым тентом, второй и последний: первый был занят личинками, и выбирать мне было не из чего.

Труха была сырая. Сжимаешь в кулаке, и она держит форму, как мокрый песок. Для трута это никуда не годится, зато сохнет она быстро: труха мелкая и лёгкая, так что солнце возьмёт её за час.

Пакет я набил до половины и завязал. Личинок под корой осталось на три таких пакета, и я это отметил: в гнилухе хватало и еды, и топлива, вот только поджечь всё это было нечем.

Под навесом поставил ведёрко с водой у камня со спичками. Теперь у меня стояли рядом вода и спички, и толку от них пока было поровну.

Костёр под одну спичку готовят так, чтобы спичке осталось только упасть.

Это правило нам вбивали на курсах отдельно от всего: сначала всё, потом огонь. Трут должен быть сухой, а стружка с ветками лежать под рукой, и сидеть надо за заслоном. Если чего-то из этого нет, спичку не трогают. У инструктора на этот счёт была история про парня, который зажёг последнюю, а потом бегал за ветками, и чем кончилось, он не договаривал.

Место я выбрал на галечной площадке у промоины, в стороне от навеса. Тент над головой и костёр под ним — вещи несовместимые, это я проходил ещё в палатке. С одной стороны площадку закрывал ствол, с другой открывалось море, и ветер тянул именно оттуда, вверх по промоине, мне в лицо.

Заслон собрал из второго тента: снял его с контейнера, заслон был важнее. Две рейки вынул из углов навеса, тот угол тента закинул на ветку, днём под навесом никто не спит. Рейки воткнул в гальку с наветренной стороны, люверс насадил на конец одной, другой угол тента зажал в расщеп второй, а низ придавил камнями. Ветер в лицо прекратился, и я сел проверить: ветра не чувствовалось, и галька под тентом не шевелилась.

Труху из пакета рассыпал на горячий камень рядом со спичками тонким слоем. Через полчаса перевернул ладонью, ещё через полчаса ещё раз. Она темнела и светлела полосами, и там, где светлела, уже сыпалась.

Теперь дрова.

Вчера я решил, что сухого здесь не найти, и полчаса крутил рейку в сырой ветке, пока не содрал кожу с ладоней. Вывод был верный, искал я только в одном месте. Сухого на земле здесь не бывает: земля мокрая, и всё, что на неё легло, за ночь отсырело. Сухое надо искать на самом дереве.

У промоины стояли два мёртвых дерева без листьев, и ветки на них торчали вверх, как у живых. Я отломил одну на высоте груди: отломилась с хрустом, и хруст был правильный. Расщепил обломком вдоль, приложил середину к щеке. Кора снаружи холодила, а середина оказалась теплее и сырости на щеке не оставила.

Вот он, мой дровяной склад. Два дерева, и оба стояли у меня над головой, пока я вчера тёр рейку о мокрое.

Наломал с десяток тонких веток, в палец толщиной, и несколько потолще, в руку. Ломал на высоте груди и выше: этот парень доставал туда, куда я дома вставал бы на цыпочки. Каждую расщепил и сложил сердцевиной вверх, тонкие отдельно от толстых. С ладоней при этом сошло ещё немного кожи, и обломок стал скользким. Я вытер его о шорты и продолжил.

Стружку строгал ножом для масла. Нож для этого годится так же, как ложка для рубки дров, но стружка с расщеплённой середины всё равно шла, и пусть она вышла толстой, зато была сухая. Набрал её горсть и сложил на лист коры у заслона.

Шалашик я сложил вокруг пустого места. Тонкие ветки поставил конусом с дырой посередине для трута, а толстые сложил снаружи. Трута в ней пока не было, он ещё лежал на камне и сох.

Костёр выходил небольшой, с кастрюлю, и большего под ведёрко и нож не требовалось. Да и жечь было почти нечего: два мёртвых дерева на всю промоину, и других я пока не видел.

Ведёрко с водой поставил на три камня у края площадки, так, чтобы потом переставить на угли одним движением. Нож для масла положил рядом с ведёрком. Прижигание я собирался делать первым, а промывку потом, потому что кровь ждать не будет, а гной подождёт.

Между делом сходил к навесу.

Полоса под головой у дяди промокла насквозь. Кровь не унялась, и я переложил полосу другой стороной, а сам сел на корточки и подышал. Этот парень от вида крови не бледнел, спасибо ему. Мне самому не нравилось другое: что она не унимается.

Чебу лежал на подушке с открытым глазом. Лапа над шиной была горячее, чем утром: я проверял её тыльной стороной ладони, как проверяют лоб у ребёнка. Воду с ладони он не взял. Я держал ладонь у его морды, пока вода не ушла между пальцами, а он на неё даже не повернулся.

Хуже. С утра я это слово себе не разрешал, а теперь пришлось.

Солнце поднялось к середине неба, и тень от навеса ушла под навес. Я вернулся к камню.

Труха сыпалась между пальцами, как сухой чай. Картон обложки на ощупь стал тёплым и жёстким, а головки на спичках затвердели. Я надавил на одну ногтем, и она не поддалась. Тёрку я потрогал самым краешком пальца. Она была шершавая. Местами с неё сошло, а где сошло, там был голый картон, но целые места на ней оставались.

По методичке сушить ещё час. Час на солнце, пока картон не станет звенеть, и только потом пробовать.

Я посмотрел на навес. Под навесом лежал зверёк, который с утра перестал пить, а рядом с ним человек, у которого из затылка текло в полотенце. Час у них, может, и был. Проверять это на них я не хотел.

Первый раз за два дня я сокращал срок. Делал я это ради Чебу, и себе так и записал, чтобы потом не врать, что спички просто высохли.

Труху я ссыпал горкой в середину шалашика и сверху положил стружку. Тонкие ветки лежали под правой рукой, чтобы брать не глядя.

Сел на гальку спиной к заслону, лицом к шалашику. Ветра на лице не было, и тент за спиной даже не хлопал.

Над головой зашуршало, и я задрал голову. Четверо Моргунов перебрались с ветки над навесом на ветку над костром и смотрели вниз.

— Сидите тихо, — попросил я. — И не хлопайте. Если сейчас хлопнете, я вас не прощу.

Они моргнули. Я протянул руку к камню и взял обложку с тёркой.

Обложка в руке была лёгкая и тёплая, и это уже было хорошо: утром она весила, как мокрая тряпка.

Первую спичку я взял с камня двумя пальцами. Остальные три оставил лежать, где лежали, а обложку с тёркой положил на сухой камень справа от себя, тёркой вверх.

Спичку держал за самый конец, двумя пальцами, и смотрел на головку. Головка была бурая и на вид твёрдая, только чуть толще, чем ей положено: разбухла и так и застыла.

— Так, — сказал я ей. — Ставки такие. Одну трачу, и три остаются в запасе, а с тремя жить можно.

Говорил я тихо, но вслух: правила вслух держатся лучше, а это было правило на один раз.

Тёрку я выбрал глазами. Полоса на обложке была тёмная, в середине вздутая, а ближе к сгибу лежал ровный кусок, где она не облезла. Решил чиркать по нему и дольше всего прикидывал нажим: нажму сильно, и разбухшая головка слетит, а слабо нажимать нельзя, тёрка её не возьмёт. Дома я чиркал не глядя тысячу раз и ни разу не думал про нажим.

Чиркнул.

Головка осыпалась. Рассыпалась по тёрке бурой крошкой, как сухая глина, и в пальцах у меня осталась голая палочка. Я смотрел на неё и ждал дыма, а его так и не появилось.

Палочку положил рядом с обложкой. Сжечь её можно будет и так, если будет чем.

Дома я бы уже чиркал второй, не задумываясь: дома в ящике у плиты лежало десять коробков, и ни один я за всю жизнь не извёл до последней спички.

— Три, — пересчитал я вслух. — Трачу вторую, и остаётся две. Теперь это последняя попытка, и ещё одна в кармане.

Тёрку я поднёс к глазам. Там, где прошла первая спичка, полоса размазалась и стала гладкой: крошка от головки втёрлась в неё, и чиркать по этому месту было уже не обо что. Остальная полоса лежала как лежала.

Вторую спичку я грел. Сжал головку в кулаке и подержал, пока она не стала тёплой. Картон под тёркой вытер о бейсболку, изнутри, где сухо, и выбрал нетронутое место ближе к сгибу.

Руки я вытер о шорты. Пот с ладоней шёл сам, без моего участия, и этот парень тут был ни при чём: это я потел.

— Мягче, — велел я себе вслух. — Веди ровно, без нажима.

Чиркнул мягче.

Тёрка порвалась. Полоса отошла от картона лентой и повисла на спичке, а спичка проехала дальше по голому картону и уткнулась мне в палец. Головка на ней осталась целой.

Я положил её отдельно от первой. Головка на ней уцелела, а чиркать было не обо что. Если найду, обо что чиркнуть, она ещё пригодится, но где тут такое найти, я не знал.

Две.

— Одну в дело, вторую оставить, — сказал я вслух и поднял обложку к глазам. — А оставлять без тёрки нечего: такая спичка стоит не больше той палочки.

Тёрка на обложке кончалась. От полосы остался нетронутый кусок с ноготь у самого сгиба. Всё остальное было либо втёрто, либо оборвано.

Я встал, обошёл шалашик и проверил всё заново, как учили: труха лежала горкой под стружкой, и заслон держал.

Я сел обратно и вытер пальцы по одному. Третью спичку взял с камня и подержал в кулаке.

Посмотрел на навес. Под ним ничего не изменилось, и менять там было нечего, пока я сижу здесь. Чебу лежал с открытым глазом, дядя с закрытыми, и на двоих у меня оставался один кусок тёрки меньше ногтя.

— Последний кусок тёрки, — сказал я спичке. — Ты по нему и пойдёшь. Другого нет.

Чиркнул по этому куску, ровно и с нажимом, как по хорошему коробку.

Она вспыхнула.

Зашипела, дала жёлтый огонёк с горошину и голубой снизу, и я уже вёл её к трухе, прикрыв левой ладонью. Огонёк дошёл до середины пути и сел. Ветра не было, и гасить его было нечему: огонёк уменьшился до точки и больше не рос. Я сунул его в труху и держал.

Труха не взялась. Точка полежала на трухе и погасла, и дыма не было.

Я держал погасшую спичку над горкой и не убирал. Может, тлеет, и под трухой сейчас что-нибудь займётся.

Не занялось.

Сверху, с ветки, на меня смотрели шестнадцать глаз, и за всё это время не хлопнул никто. Я положил третью спичку рядом с двумя первыми и посмотрел туда, где утром лежали четыре.

На камне осталась одна спичка.