Глава 6

Я на всякий случай потёр глаза.

Лес за промоиной остался серым, а луна обычной, и под тентом было темно, как и положено ночью. Пять минут кончились, и добавки, похоже, не предвиделось.

Бутылку я поставил между коленями и стал вспоминать, что у меня сегодня побывало во рту.

Воду из ручья я пил с полудня, литра два, и до вечера глаза у этого парня работали как у всех. Утром я нахлебался морской воды в прибое, но и после неё полдня видел как обычно. А на закате съел крошку личинки. Больше ничего, и выбирать было не из чего: если это от еды, то от личинки.

Инструктор на курсах говорил про грибы так: если съел и поплохело, не спеши винить гриб, может, ты просто перегрелся на солнце. Виноватым гриб становится со второго раза. Одно совпадение ничего не доказывает, так что в правила я его пока не записывал.

Проверка напрашивалась сама. Утром, если живот промолчит, я съем порцию, как и собирался. А потом буду весь день смотреть, что станет с глазами. Повторится, и я буду знать. Если нет, спишу на луну и больше про это не думаю.

На этом я закончил с глазами. Думать про них дальше было не о чем: фактов у меня было два, и оба я уже разложил.

Я лёг между настилом и подушкой с Чебу, а обломок положил под правую руку, чтобы нашарить его не глядя. Ладони устроил на груди кверху: после рейки они горели, и кожа у большого пальца, там, где сошла, липла ко всему, чего касалась. Полежат на воздухе, к утру подсохнут.

Спать на чужбине я никогда не умел. В отряде я засыпал где угодно, хоть в кабине «Урала» на ходу, но там за дверью были свои. Здесь за тентом стоял лес, и днём из него уже два раза откликнулось на мой крик. Так что спать без дозорного было еще и опасно.

Но это тело упорно хотело спать. Приходилось его обманывать. Я не засыпал толком. Проваливался, как в яму, и тут же выныривал от любого звука.

Моргуны на ветке устраивались, как дети в плацкарте. Затихнут, и через минуту кто-нибудь из четверых переползает на другое место, ветка качается, и остальные трое начинают переползать следом. Я поднимал голову на каждый шорох и всякий раз видел в темноте одно и то же: ветку.

Дядя дышал ровно. Я ловил его дыхание между своими вдохами и один раз потерял. Я потянулся к его шее, положил пальцы на тёплое, и под ними толкалось. Лежи, Кром. Дышит.

Чебу под полотенцем не шевелился. Один раз я тронул ткань пальцем, и она поднялась и опустилась.

Из леса за всю ночь ничего не донеслось. Я, честно говоря, ждал: тот звук днём отвечал на крик, и кто сказал, что ночью ему не захочется поговорить самому? Не захотелось. Лежать и слушать тишину оказалось ничуть не проще, но я лежал.

Под утро мне стало холодно. Тент от ветра не закрывал: с моря тянуло вдоль промоины прямо под навес, и я подобрал колени. Дяде было хуже: он лежал неподвижно, а кто не шевелится, тот остывает быстрее. Я лёг к нему вплотную, спиной к спине, и грел его собой. На двоих выходило терпимо, а песок под навесом за ночь остыл, от неё тянуло холодом и спина у этого парня это заметила первой.

Серело здесь так же быстро, как темнело. Только что я различал один ствол, и вот уже видел все стволы за промоиной, а в таком свете они были серые и плоские.

При таком свете я проверил то, что проверяю всегда. Пульс под челюстью толкался редко и ровно, и лоб был прохладный. Чебу я проверил по ткани на переноске: она ходила, и под ней что-то переступило и затихло.

Оба как вечером. Остальное подождёт солнца: в сумерках осматривают только то, что умеют трогать вслепую, а я и так два дня трогаю.

Когда стволы за промоиной отделились от темноты, я открыл контейнер и достал пакет.

Живот за ночь не сказал ни слова. Я к нему, если честно, прислушивался каждый раз, когда просыпался, и он спал. Значит, крошка прошла, и личинка из гнилухи получала допуск на следующий круг.

Я развязал пакет на коленях. Личинки внутри шевелились, и за ночь их стало не меньше, а пахло из пакета, как из ящика с опилками. Неплохо.

По методичке вторая проба — это уже нормальная порция, потому что крошкой второй раз не отделаешься, и после неё опять восемь часов на одной воде. Нормальной порцией инструктор называл горсть. Горсть у этого парня была больше моей, и я отсчитал шесть штук, по одной, на крышку контейнера.

Первую я съел с закрытыми глазами, вторую с открытыми: вкус был вчерашний, орех с молоком, и глаза тут ничего не меняли. Остальные четыре пошли подряд, и живот принял их с благодарностью, которой я от него за два дня ни разу не слышал.

— Не привыкай, — предупредил я его. — Ещё восемь часов, потом поговорим.

Я ждал от них эффекта зрения, как и вчера. Но его не было. Сразу он не наступил. Но и вчера он не сразу появился. Подождём.

Чебу лежал на подушке, и край полотенца у него на голове за ночь сполз. Из-под края на меня смотрел один тёмный глаз.

Личинку я взял двумя пальцами и поднёс к этому глазу, не трогая ткань. Чебу смотрел на личинку столько, сколько положено смотреть на еду, а потом отвернул голову под полотенце, и глаз пропал.

— Зря, — хмыкнул я. — У меня, между прочим, это главное блюдо.

Он не ответил. Настаивать я не стал: пьёт, и ладно, а есть больному необязательно, это я знал по людям. Личинку вернул в пакет, а пакет завязал и убрал под крышку.

Дядю напоил, как вчера, рукавом: намочил его из бутылки и отжал в угол рта, а сам смотрел на кадык. Кадык ходил, и воду дядя брал по капле. Пульс под челюстью остался редким и ровным, а лоб прохладным, так что всё было как вчера.

Я сел на гальку и стал планировать день.

Огонь стоял первым пунктом, и за ночь он никуда не сдвинулся. Вторым шло то, что осталось плавать у старого берега: вчера, укладываясь, я сам себе обещал перебрать это ещё раз. Там плавало ещё много моего, и забирать это надо было, пока прибой не растащил, а рубашку и посуду я искал бы в первую очередь.

Выходить надо было сейчас, по холодку. Туда и обратно по полчаса по засечкам, и ещё время в воде. Час с небольшим, если без груза, а с грузом я уже ходил и помню, как это было.

Оставалось решить про дядю и Чебу.

Уйти на час и оставить лежачего с хромым на чужом берегу — в отряде за такое снимают с выезда. Гепа знал наш запах. Старый лагерь он нашёл по куче и по следам, а от того берега до ручья след от настила тянется по песку, как по линейке.

С другой стороны, вчера до дяди он не дошёл: Моргуны хлопнули, а я отвлёк его на себя, и он полез за мной на дерево. Пойдёт по следу до навеса, и дальше что? Четверо Моргунов над головой, и хлопают они быстрее, чем я поворачиваюсь. Сигнализация у меня была.

Днём я дяде ничем помочь не мог. А вечером смогу, если будет горячая вода, и воду эту ещё надо было добыть.

Пошёл.

Канистру поставил дяде у головы, чтобы потом не искать. Чебу вместе с подушкой подвинул под навес, вплотную к настилу: лежачий и хромой под одной крышей, в тени, и моргуны видят обоих.

— Сидеть здесь, — скомандовал я, задрав голову к ветке. — Кто пойдёт из леса, хлопайте.

Четверо моргнули, по очереди. Понимали они меня или нет, я не знал, а приказ отдать было приятно.

Обломок сунул за пояс, бейсболку надвинул на голову. Ладони я опустил в ручей и подержал: холодная вода на содранной коже жжёт, а через минуту отпускает, и с мокрыми ладонями идти было легче.

От навеса я спустился по промоине к ручью и дальше пошёл по засечкам вдоль опушки. Эффекта от личинок так и не было. Может зрение не от них появилось?

Засечки стояли на месте, и я шёл от одной к другой, не глядя под ноги. Полотенце на ступнях за ночь подсохло и теперь тёрло, и на второй сотне шагов я перестал это замечать: ноги у этого парня, похоже, тоже привыкали.

Старый берег открылся за поворотом таким же, каким я его оставил. Шезлонг стоял у ствола, под которым мы вчера лежали, и медная табличка на нём блестела, как будто её кто-то протёр. Песок у стволов был ровный. Следов Гепы я не нашёл возле шезлонга и там, где была куча, и это ничего не значило: за ночь ветер здесь перекладывает песок, как хозяйка простыни.

К воде я спустился по вчерашней борозде от настила. Борозду прибой за ночь сгладил, но она читалась.

Хлам качался за прибоем, где и вчера, чуть дальше от берега. Доски, в основном доски. Между ними белело и пестрело, и до этого надо было дойти.

Зашёл по грудь, туда, где хлама было больше всего. Солёная вода сразу защипала содранные ладони, и я подержал руки над водой, пока не отпустило. Потом опустил и начал перебирать.

Рубашки не было. Я искал её первой, потому что обещал себе вчера, и за полчаса в воде не нашёл ничего тряпичного крупнее носового платка. Зато нашёл другое.

Между двумя досками блеснуло, и я потянул за блестящее. Из воды вышло ведёрко с крышкой на петле, и один бок у него был помят. У нас в таких подают шампанское на свадьбах, во льду, и крышки на них не бывает. На этом была: значит, лайнер держал марку.

Металл. Первый металл за два дня, если не считать ключа и ножа для масла.

В ведре можно скипятить воду. Про это я подумал первым делом, до всяких свадеб, и стоял по грудь в воде и держал ведёрко над головой, как кубок. Горячая вода для дяди, а там и варёные ракушки.

Внутри что-то лежало и елозило по дну, когда я наклонял. Крышку я открыл, не вынимая ведёрка из воды, и сразу закрыл: на дне плавал кусок размокшего картона, и трогать его мокрыми руками было нельзя.

Крышки от бутылок нашлись сами. Они сидели в щелях между досками, как семечки по карманам. Я выбрал их с десяток, не разбирая, от чего они. Крышка с резьбой подойдёт к любой бутылке, и за это я лайнеру был отдельно благодарен.

Тент нашёлся третьим. Этот кусок был меньше вчерашнего, зато с люверсом на одной стороне, а за люверс тент можно привязать. Я вытащил его на себя и скатал под мышкой.

Больше в воде я ничего не трогал. Доски подождут, они никуда не денутся, зато ведёрко с картоном внутри надо было ставить на сухое.

На песке я сел, поставил ведёрко между коленями и открыл крышку.

На дне лежала картонная книжечка барных спичек, какую кладут на блюдце вместе со счётом. Она размокла и разбухла вдвое. На обложке серая надпись, и от надписи осталось две буквы: «Au». Остальное стёрлось о дно ведёрка за время болтанки.

Au. На тенте из первой кучи было три: «Aur». Лайнер, выходит, оставлял свои буквы на всём, что плавало.

Я раскрыл книжечку. Картон расслаивался в пальцах, и спички внутри были, большей частью, уже не спички: головки размокли и сползли, палочки расслоились. Целых я насчитал четыре. Головки на них держались, но были мягкие, как пластилин на солнце.

Тёрка на обложке потемнела и пошла пузырями. Я провёл по ней пальцем, и палец остался чистым: ничего с неё не сходило.

С мокрыми спичками всё просто: они сохнут и иногда зажигаются, но чаще нет, а подводит в большинстве случаев тёрка.

Я закрыл книжечку и опустил крышку ведёрка. Забираем в лагерь.

Обратно я шёл быстрее, чем сюда, и дыхание сбилось ещё до первого поворота берега. Остановился подышать и пошёл дальше. Ведёрко я нёс в правой руке, тент держал под левой, и крышки в ведёрке гремели на каждом шагу.

Четыре спички, то есть четыре попытки на один огонь, и потом его надо держать, чтобы не погас. Погасший костёр разводят заново, здесь так не выйдет: повторить будет нечем.

Солнце успело подняться, и, когда я вышел к ручью, галька под ногами уже грелась.

Первым делом спички.

Я выбрал на краю промоины плоский камень с наклоном к солнцу, и он уже нагрелся, а спичкам сейчас нужно было именно тепло. Четыре спички выложил на камень рядком, а обложку с тёркой развернул рядом и прижал всё мелкими камешками, чтобы не унесло ветром. Головками вверх, подальше от тени навеса.

Моргуны на ветке смотрели на камень так же, как вчера на Чебу.

— Это не еда, — я прижал последний камешек. — Кто тронет, тот у меня первый кандидат на суп.

Они моргнули. Угроза, судя по всему, произвела впечатление ниже среднего.

Крышки я надел на бутылки, все три, и каждую покрутил. Резьба сошлась на двух бутылках, а на третьей крышка села криво, но села. Бутылка с крышкой — это уже посуда. Два дня я носил воду в таре.

Вторым тентом накрыл контейнер и мелочь рядом с ним. Люверс пригодится, когда будет чем его привязать.

Теперь дядя, при полном свете.

Пульс был такой же, как ночью, и грудь ходила ровно. Я взял его за подбородок, чтобы повернуть голову и напоить, и под щекой на свёрнутом полотенце увидел пятно.

Пятно было бурое, подсохло по краям, а в середине ещё блестело. Размером с ладонь.

Я поднял его голову обеими руками и повернул затылком к себе.

Волосы у него на затылке были короткие и седые, и соль склеила их в один пласт. Я раздвинул пласт пальцами. Под ним, выше шеи, кожа была разорвана: рана в длину со спичку, с разбухшими белёсыми краями, и, пока я держал его голову на весу, из неё пошла тёмная кровь, медленно, как из плохо закрытого крана.

Запах дошёл до меня первым, а разглядел я уже потом.

Сутки я мерил ему пульс и смотрел на пятно на своей руке, а у него под головой всё это время текло в песок и в полотенце.