ГЛАВА 7

Милана явно пережила что-то жуткое. Что-то, о чём Бекет пока не в курсе. Она жалась в углу, пока Иван укладывал в постель Маринку, о чём-то вспоминала. На глазах слёзы, рука, до сих пор сжимающая браслет, дрожала.

— Ну-ка, пойдём, — берёт её за руку и, пока девчонка не очухалась и не начала сопротивляться, тащит за собой.

— Аа… Маринка? — тихо, вполголоса.

— Она давно уснула.

— А куда мы идём?

— Ко мне в кабинет. У меня есть отличный виски.

— Виски? Но я не пью, — пытается притормозить, но Иван, не сбавляя скорость, ведёт её за собой.

— Сегодня пьёшь.

— А вы любите приказывать, да? — снова ощетинивается.

— Я обожаю приказывать. Я вообще доминант, — и прежде чем она успевает открыть рот, заталкивает её в дверь. — Садись, где тебе удобней.

Милана не спеша обходит кресло, направляется к дивану. Отчего-то ежится — то ли смущается, то ли нервничает.

Бекету нравится наблюдать за ней. Изучая её реакции и поведение, он будто становится ближе ей. А это необходимо, чтобы в дальнейшем добиться нужного результата.

— Зачем вам это? — принимает бокал с виски, настороженно наблюдает за тем, как он садится рядом, закидывает руку на спинку дивана. — Хотите меня напоить и, пока пьяная, оприходовать?

Бекет беззвучно смеётся, поддевает пальцем её непослушный локон, выбившийся из строгого пучка.

— Честно говоря, такой мысли даже не возникало. Но идея неплохая, да.

Она запоздало поняла, что ляпнула глупость, покраснела.

— Имейте в виду, я буду сопротивляться до последнего.

Хмыкнул, зарываясь в её волосы всей рукой и притягивая к себе. Опустил взгляд на её сочные губы.

— Плевать я хотел на твоё сопротивление. Захочу — трахну, и пискнуть не успеешь.

Она дёрнулась, в глазах вспыхнул протест. Не испуг, нет.

— Иван Андре… — прижал палец к её губам, и девчонка замолчала.

— А теперь выпей и расскажи мне, что случилось с твоими родителями? — заставил себя отпустить её, потянулся за своим бокалом.

— Как будто вы не знаете, — выдохнула и залпом осушила стакан, тут же закашлялась, закрывая рот ладонями. — Оо… Это что… Какой ужас!

Притянул её к себе и, пока девчонка в шоке, быстро поцеловал, слизывая вкус алкоголя.

— Это не водка, Милана. Нужно пить небольшими глотками.

Её щеки вспыхнули, а губы призывно приоткрылись. Сладкая девочка. Даже жаль, что такая неприступная. Уже давно уложил бы её в постель и не парился.

— Давай. Рассказывай.

Стало жарко и явно не от виски. Ослабил галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки, а Милана тем временем отсела подальше.

— Я думала, вы всё знаете обо мне?

— Я знаю, что твои родители погибли во время войны. Но не в курсе подробностей. Это случилось при тебе?

Её плечи опустились вниз, а глаза тут же наполнились слезами.

— Для вас это что-то меняет? Зачем вам это?

* * *

Он пожал плечами, упёрся локтями в колени, поигрывая бокалом в руке.

— Мою жену убили на глазах дочери. Она тогда была ещё слишком маленькой и не помнит всего произошедшего, но травма осталась. Что-то вот здесь, — Бекет постучал пальцем по своему виску и, схватив бутылку с огненным пойлом, наполнил наши бокалы. — Я хотел отдать её в садик, чтобы развивалась с другими детьми, но чужие люди наводят на неё ужас. Даже психологи не помогли. Она просто отказывается с ними контактировать. Странно, что тебя так быстро приняла. Наверное, узнала в тебе подругу по несчастью, — протянул мне новую порцию, а я поморщилась. Внутри до сих пор всё горело.

— Я напьюсь…

— Ничего. Сегодня можно. Я разрешаю.

Взяв бокал, поднесла к губам, сделала маленький глоток. Голова зашумела, ноги стали ватными, и тело наполнилось приятной лёгкостью. Неплохо. Главное, не упустить момент, когда Бекет решит перейти от поцелуев к чему-то посерьёзнее…

— Как же так случилось, что вы смогли защитить целый мегаполис, а свою семью нет? — Пить мне точно нельзя. Я начинаю говорить всё, что приходит на язык, а уже потом думаю.

Но Иван Андреевич не разозлился, даже взгляд его не изменился.

— Ты и сама знаешь, что такое война. Люди голодные, испуганные, обозлённые. Живут одним днём, и единственная цель — продлить это существование как можно дольше. Инстинкты, как у зверей. Пока я проливал кровь за город и его жителей, люди, которые должны были охранять мою семью, решили меня ограбить. Вот так банально. Моя жена была очень смелой женщиной. Она решила, что они пришли за нашей дочерью. И начала палить в них. Один испугался и тоже выстрелил, — Бекет резко замолчал, растеребив в себе явно незажившую рану. Такое вообще не забывается, а время ни фига не лечит. И злость, бурлящая внутри, не проходит. Она остается в нас навсегда, год за годом, день за днём, час за часом отравляя душу. А мы бессильны. Тут не помогут деньги, не спасёт власть. Эта боль косит всех без разбора. Она пронзает каждую частичку, каждый кусочек изломанной души. От неё можно избавиться лишь на время. Выпив, к примеру, алкоголя. Но насовсем её не вытравить. — Я вернулся на следующий день, — сделав внушительный глоток виски, с грохотом поставил стакан, и я отзеркалила его движение, чувствуя, что захмелела ещё больше. — Вернулся и не узнал свою дочь. Она как волчонок жалась в углу и никого к себе не подпускала. Даже меня. Целую неделю я кормил её как испуганного щенка, ставил тарелки на пол и уходил. Она ела только тогда, когда в комнате больше никого не было. А я наблюдал за этим в замочную скважину и бился башкой о стену от мысли, что моя дочь останется такой навсегда. Со временем она отошла. Ужас стёрся из памяти, и теперь остались лишь его отголоски. Надеюсь, со временем всё пройдёт. Я раньше не верил в это, но когда она начала называть тебя мамой, понял, что всё возможно.

Я вспомнила затравленный взгляд малышки там, в городе, и сердце сжалось от тупой, тягучей боли. Наверное, не стоило говорить сейчас Ивану Андреевичу, что это не пройдёт. Никогда. Страх, как и проклятые воспоминания, остаётся в нас навеки.

— Вы, наверное, очень её любили? — несмотря на лёгкое головокружение, я всё ещё чувствовала, как трепещет сердце, и слышала плач маленькой девочки, которая тянет руки к мёртвой матери.

— Жену? — он снова разлил по стаканам алкоголь и свою порцию выпил уже залпом. — Я не помню. Не помню, как это было. Эта война забрала у меня почти всё. Так что я не верю в любовь. Если только к своему ребёнку.

Вряд ли на Бекета так быстро подействовал алкоголь, но он был со мной откровенен и честен. Он словно раскрывался мне. И это, конечно же, подкупало. А ещё, захотелось рассказать то, чего не говорила никому.

— Мою маму убили бандиты. Они пришли в наш дом и велели папе собрать еду, деньги, тёплую одежду. Их было трое. Все они были в масках… Мама схватила меня и затолкала под кровать, — виски уже не обжигал горло, и я пила его как воду, не чувствуя вкуса. А Бекет слушал, чуть склонив голову и болтая янтарную жидкость в бокале. — Она сказала, что они скоро уйдут. Возьмут, что нужно, и больше мы их не увидим. А потом прозвучал выстрел. Такой громкий… Мне казалось, что даже дом задрожал. Я и раньше слышала выстрелы, но этот… Этот был другим. Потом они пришли за мамой. И снова выстрел. Последнее, что я помню с того дня, как бандит сдирает с маминой руки этот браслет, — разжала руку и всхлипнула, наконец, дав волю слезам.

Бекет рывком схватил меня, прижал к себе. Упав ему на грудь, закрыла глаза, вдыхая запах своего спасителя. Быть может, я пьяная, в истерике и не в адеквате, но он мне понравился. Этот огромный железный человек с каменным сердцем и неверием в любовь.

От его поглаживаний и монотонного шепота на ухо, понемногу успокоилась и даже не сразу поняла, что меня куда-то несут.

* * *

Пробуждение было настолько ужасным, что я даже не сразу осознала, где нахожусь. Голова трещала по швам, а во рту пересохло, словно в Сахаре. Открыла глаза, попыталась смочить потрескавшиеся губы. Это же надо было так нарезаться. Да я в жизни не пила, с чего вдруг накидалась? Ох, уж этот дяденька Бекет… Научит он меня плохому, как пить дать научит.

Повернулась набок и услышала, как хрустнула моя челюсть, резко отъехавшая вниз, а на голове зашевелились волосы. Бекет лежал рядом, закинув руки за голову, и разглядывал меня с нескрываемым удовольствием. На губах играла сытая ухмылочка самца-победителя, а я… Я чувствовала, что на мне ничего нет. Голая. Абсолютно!

— Иван Андреевич? — прижимаю к груди одеяло, медленно поднимаюсь. Медленно, потому что изображать драму и резко вскакивать с кровати будет страшной ошибкой. Голова вот-вот разлетится на ошмётки, да и всё остальное болит так, будто по мне танком ездили. Прислушиваюсь к ощущениям там, внизу, но ничего не чувствую. Может, пронесло, а? Но стоило взглянуть на его довольную рожу, как всё становится ясно. Не пронесло. — Что вы сделали? — шепчу, отползая назад, а он шумно вздыхает, хватает меня за руку и тащит к себе.

— По-твоему что я сделал? — мазнул взглядом по губам, пальцами сжал подбородок, а вторая ладонь опустилась на мою попу и сильно сжала. Меня же хватило только на то, чтобы упереться руками в его грудь и по возможности отвернуть лицо. — Отвечай, Мила. Что я сделал? Думаешь, трахнул тебя?

— А что? Нет? — покосилась на него.

— Я что, похож на извращенца, который любит спускать в безжизненные тела?

Ой, как стыдно… Хотя нет. Ни фига!

— А зачем вы тогда меня раздели? — шиплю злобно, верчу попой, пытаясь отползти на безопасное расстояние, но это только усугубляет и без того щекотливое положение. Пальцы на заднице впиваются в кожу сильнее, сминают не очень-то нежно.

— Я тебя не раздевал. Ты сделала это сама. Проснулась ночью, стащила с себя одежду и со словами «фу, как душно» снова отрубилась.

А вот теперь стыдно. На мне даже трусиков нет! Вот идиотка…

— Всё равно это вы виноваты! Напоили меня, а мне, как видите, алкоголь противопоказан! И зачем вы вообще притащили меня в свою спальню?

Он усмехается, тянет меня прямо на себя, заставляя сесть на его… Ох, там всё так твёрдо. Блин. Хорошо, хоть он не раздет. А то было бы совсем неловко.

— Ну, раз я всё равно виноват, — имитирует толчок, и я вскрикиваю, бью его по лицу и, пользуясь его растерянностью, вскакиваю с постели. Ну как вскакиваю… Запутавшись ногой в одеяле, шмякаюсь на пол и протяжно стону от боли в лодыжке.

Бекет не вскакивает, чтобы мне помочь, нет. Он поворачивается на бок и, подперев рукой голову, наблюдает за моим скукожившимся на восточном ковре тельцем.

— Трусиха, — заключает через пару мгновений, поднимается и, перешагнув меня, идёт в ванную. — Жди меня здесь.

— Гад, — скулю, отдирая от пола свои несчастные кости.

Хватаю одежду и, прикрыв срам, бегом несусь к двери. Ну хорошо, не несусь. Ковыляю. Одеваться в комнате Бекета не решаюсь, выскакиваю в коридор с одной мыслью, что болезненно пульсирует в висках: скоро проснётся Маринка, и придут убираться горничные, а тут я, вылетаю из хозяйской спальни в чём мать родила.



Ну и в тот же момент, разумеется (а как иначе), влетаю в корзину с моющими средствами и поднимаю ошалелый взгляд на Людочку. Та, судя по всему, сегодня заменяет горничную. Тут же из-за угла вальяжной походкой выруливает не кто иная, как Нина Степановна. Да чтоб тебя! Сегодня что, все против меня?

— Доброе утро, — пискнула негромко и, как была с голым задом, понеслась в свою комнату. — Просто пи… Капец какой-то, — закрыла лицо руками, осела под дверью.

Вот называли меня шлюхой и были правы. И не важно на самом деле, было у нас что-то с Иваном Андреевичем или нет. Всё равно теперь ничего не докажешь. Я теперь для них стерва, которая подсуетилась раньше всех и запрыгнула в хозяйскую койку.

Сгорая от стыда и кляня себя на чём свет стоит, вышла к завтраку, где меня уже ожидали Бекет и Маринка. Последняя радостно заухмылялась с набитыми щёчками, а вот Иван Андреевич поднял на меня грозный взгляд. Нехороший такой взгляд…

— Пррривет, мамочка!

— Привет, бельчонок, — подошла к столу, не решаясь занять своё место.

Он рывком отодвинул стул рядом с собой, дал молчаливое указание присесть.

— Почему ты ушла? — заговорил уже тогда, когда я отправила в рот помидорку черри, и эта самая помидорка чуть не застряла у меня в глотке.

— Я… Потому что пора было. Вот и ушла. А что надо было… — замолчала, поймав на себе заинтересованный взгляд Маринки. — Надо было с вами душ принять? — совсем тихо, утыкаясь в свою тарелку.

— Не язви. Я велел тебе подождать.

Да не пошли бы вы, уважаемый Иван Андреевич, куда подальше? И свои веления прихватите.

Так я, конечно же, не сказала вслух, но моё фырканье было красноречивым.

— У тебя отвратительный характер, знаешь об этом? — спросил уже более спокойно, но строгие нотки никуда не делись. И блин… Как не вовремя я снова вспомнила его постельные забеги с той девушкой. В груди шевельнулось нечто мерзкое. Её он также в кровать к себе притащил? Или у той хотя бы разрешение спросил?

Подняла на него глаза. Вряд ли он вообще что-либо спрашивает. Уверенный в себе диктатор.

— У вас тоже не подарок, знаете ли…

— Мне кажется, или у тебя сегодня плохое настроение? Похмелье? Может пивка? — да он ещё и издевается! Я из-за него теперь должна по дому в бронежилете ходить, а ему весело!

— Меня видела Люда. И Нина Степановна. Они как раз поднялись на этаж, когда я вышла из вашей комнаты.

— И что? — он уставился на меня так, будто, и правда, не понимал в чём дело.

— Как что? Обо мне теперь будут слухи ходить. Меня теперь все возненавидят.

Раньше, правда, тоже не особо жаловали.

— Что за бред? Какое им дело до того, где ты ночевала? — отбросив салфетку, наградил меня раздражённым взглядом.

Да уж. Мне бы вашу незамутнённость Иван Андреевич.

— Забудьте, — проткнув вилкой кусочек блина, затолкала его в рот.

— Тебя кто-то обижает? Что-то говорят? Отвечай, когда спрашиваю! — тут даже Маринка подпрыгнула.

— Нет… Не кричите на меня, — то ли это остатки алкоголя в крови так подействовали, то ли действительно он был слишком груб… Я всхлипнула.

— Мамочка, — малышка свела бровки домиком, нижняя губа задрожала — девочка собралась заплакать.

— Всё хорошо, малыш. Правда. Я просто сегодня не в настроении. Не с той ноги встала, — поспешила загладить свою вину, и Маринка, похоже, поверила. А вот Бекет отступать не планировал.

Он сверлил меня хмурым взглядом и явно сдерживал себя. Не знаю от чего, но то, как пульсировала на его виске жилка, не сулило мне ничего хорошего. Весь его вид не сулил.

— Поела? — обратился к Маринке, и та закивала, настороженно поглядывая то на меня, то на него. — Беги к Нине Степановне.

Девочка, видимо, ощущая, что отец не в духе, быстренько спрыгнула со стула и поспешила на кухню, а я, было, приподнялась, но тут же рухнула обратно, уставившись на его руку, что вцепилась мне в запястье стальными оковами.

— Что? — посмотрела ему в глаза.

— Ты никуда не уйдёшь, пока не скажешь мне, почему так боишься чужих мнений. Тебе не плевать?

— Нет. Не плевать. Я не хочу, чтобы обо мне так говорили…

— Как?

Фуух… Вам бы дознавателем работать, Иван Андреевич.

— А кем вы были до войны?

Он вздёрнул брови.

— Причём здесь это, Милана?

— Просто интересно, — пожала плечами, продолжая ковырять несчастный растерзанный блинчик. Зверски хотелось пить, но графин с водой стоял далеко, и мне пришлось бы встать и наклониться, чтобы достать его. Наклониться прямо к Бекету.

— Я был грабителем. Теперь отвечай на мой вопрос. Почему тебе не всё равно?

Ничего себе откровение. Это же он что… Таким же извергом был, как те ублюдки, что убили моих родителей?

— Отвечай, Милана.



— Мне просто не всё равно. Не хочу, чтобы все думали, будто мы с вами спим.

— Рано или поздно они и так узнают, что мы с тобой спим. Потому что мы будем спать. И не только спать, — прозвучало как приговор. — А теперь выбрось из головы эти глупости, и больше чтобы я ничего подобного не слышал, — отодвинув стул, поднялся. — Кстати, мне понравилось с тобой спать. Но если ещё раз ты попытаешься меня ударить, я тебя накажу.

Подняла голову, непонимающе заморгала.

— Накажете? Изнасилуете, что ли?

— Нет. Сломаю руку, которой ты замахнёшься.

* * *

Как я и думала, утренний инцидент не прошёл мимо ушей остальных работниц Бекетовского дворца. Спасибо гадине Людочке и Нине-стерве-Степановне. И мне, конечно же, устроили бойкот. Как только я появлялась в одной из комнат, где находился кто-нибудь из прислуги, на меня бросали презрительный взгляд и убегали, как от прокажённой.

С одной стороны, мне должно быть глубоко пофигу. Но с другой… Все же обидно. За то недолгое время, что находилась в доме Ивана Андреевича, я никого даже взглядом не тронула. Наверное, поэтому и не вписалась в их змеиный коллективчик.

Все работницы во главе со своей предводительницей (она же обожаемая нянечка), буквально прыскали ядом, стоило мне приблизиться на полметра.

Устав от ненавистных взглядов и желая отвлечься, присела на диван, взяла со столика глянцевый журнал. Но не тут-то было. В гостиную вплыла Нина Степановна, остановилась у двери, подперев бока руками.

— Отдыхаем? А работать кто будет? — уставилась на меня своим гадючьим взглядом, уголки её накрашенных коричневой помадой губ поползли вниз.

— Ээ… Ну скажите, что делать, я сделаю, — пожала плечами, откладывая журнал.

— А что, теперь о твоих обязанностях нужно напоминать? В комнате Маринки ты убиралась сегодня?

— Да, конечно. Ещё утром.

— Да что ты говоришь? А пыль на её тумбочке толщиной в палец за пару часов накопилась?

Так… Похоже, меня здесь решили заклевать.

— Я вытирала пыль.

— А я говорю: иди и уберись нормально! Я проверю!

Мысленно досчитав до десяти, я вскочила с дивана и быстрым шагом пошла прочь. В глазах застыли предательские слёзы, но я смахнула их тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и прислонилась к стене. Выдохнула.

Всё хорошо, Мила. Всё замечательно. Наплюй и разотри. Вон Иван Андреевич не парится, и ты не парься. Да только обида застряла в глотке комом и, хоть ты вой, не хотела уходить.

Краем глаза я заметила какое-то движение сбоку — Людочка. Прошмыгнула в гостиную и до меня донеслось шушуканье. А мне бы уйти подальше, да дурацкое любопытство понесло к двери.

— Она совсем обнаглела! Как вспомню, как она выползла из его комнаты, так тошнота накатывает! Какой позор! Нина Степановна, вы обязаны избавить нас от этой шлюхи! Она вообще чужая, она даже не из нашего города! А представьте, вдруг она шпионка какая? Вот как у неё получилось так быстро запрыгнуть в постель к Ивану Андреевичу? Тут точно что-то не чисто, говорю вам! — сучка шипела змеёй, а нянька задумчиво кивала, соглашаясь.

— Ничего, Люда. Разберёмся. Я выведу эту дрянь на чистую воду, вот увидишь. Она ещё не знает, с кем связалась.

А вот тут мне уже стало дурно и точно не из-за похмелья. Не будет мне покоя в этом доме. Совершенно точно нет.

Маринка отыскала меня в своей спальне, где я, наверное, раз уже в третий, вытирала невидимую пыль.

— Мама? — она робко дёрнула меня за рубашку, заглянула в глаза. — Ты ррасстроена? — премилая мордашка удивлённо вытянулась. Ну вот как у этого ребёнка получается видеть меня насквозь? Вот же правду говорят: яблочко от яблоньки. Бекету достаточно одного взгляда, чтобы вывернуть меня наизнанку.

— Нет, малыш. Просто день сегодня такой… — Мега неудачный…

— Непрравда. Ты плакала, — нахмурилась мелочь и взяла меня за руку. — Пойдём в сад игррать? Пожааалуйста, — канючит, дёргает меня за рубашку уже сильнее, более требовательно.

— Хорошо. Пойдём. Ты пока сложи свои игрушки, а я схожу на кухню, возьму нам чего-нибудь перекусить, ладно?

Маринка кивает, с готовностью принимается за игрушки, а я не сдерживаю улыбку. Единственный лучик света в этом ужасном доме.

* * *

— Ну, привет, — Тёмный подал ему руку, ввалился в кресло напротив. — О, выпивка? Это дело хорошее. Наливай.

Бекет плеснул виски, вручил стакан Тёмному.

— Хороший вискарь, — Назар выдохнул, усмехнулся. — Ну давай, рассказывай, зачем с бабы меня снял?

— Я хочу, чтобы ты нашёл для меня людей, которые сдали в ломбард вот эту вещицу, — Иван кинул на стол чек. — Там имя есть, но оно явно липовое. Знаю только, что эти ребята во время войны промышляли грабежом и не стеснялись мокрушничать. Здесь я всё записал, — подвинул лист бумаги.



Тёмный уткнулся в кулак, долго рассматривал скудные сведения.

— Не знаю, Вань. Это будет сложно. Ты же понимаешь, как трудно сейчас отыскать кого-то с тех времён? Тем более, так мало инфы.

— Ты постарайся. А я в долгу не останусь. В конце концов, ты сам из этих товарищей. Мыслишь, как они. Вот и напряги мозги.

— Так и ты из них же, — Назар усмехнулся, но, увидев выражение лица Бекета, прищурился.

А Иван сжал челюсти, скрипнул зубами. Ему нужно знать, что история Милы его не касается. Просто необходимо. Кто угодно, только не эта девчонка. Не мог же это быть он. Не мог. Не бывает таких совпадений.

— Это личное?

— Да.

— Ладно. Я постараюсь, — Тёмный сунул бумаги в карман, поднялся. — Через несколько дней наберу тебя, жди. Рад был повидаться.

* * *

— Посмотри, что ты наделала! Совсем криворукая, что ли?! — злая мегера наступала на меня, загоняя в угол, а я немо открывала и закрывала рот, не зная, что сказать.

— Но…

— Что «но», безмозглая? Ты думаешь, теперь тебе всё позволено? Думаешь, ноги раздвинула перед хозяином, он тебя на трон усадит? Да таких как ты у него по десять штук на неделю!

От гнева у меня даже голова закружилась. Шагнув Людочке навстречу, сжала кулаки.

— Не смей так со мной говорить! Это ты разбила посуду, а не я! Не сваливай на меня свои грешки, иначе я…

— Иначе что, сука? — взвилась стерва, полоснула меня взглядом, полным отвращения. — Что ты сделаешь? Нажалуешься на меня, лёжа на спине? Давай! И посмотрим, кому из нас поверят! Я работаю здесь уже два года, а ты без году неделю и уже строишь из себя королеву! Бомжиха несчастная! Думаешь, все забыли, как тебя вместе со шлюхами полудохлую к нам притащили?

— Ну-ка тихо! Что здесь происходит?! — на кухню царственно вошла Нина Степановна, первым же делом уставилась на меня. — Что ты опять натворила?

— Она разбила тарелки для сервировки! Вот, посмотрите! — Людочка ткнула пальцем на кучку осколков. — Да эти тарелки стоят дороже, чем ты со всеми своими органами!

— Неправда! Это ты разбила! Я всё видела! — рявкнула ей в ответ, на что Нина Степановна подняла руку, аки оратор перед речью.

— Люда, выйди.

Я не удержалась от смешка. Ну, конечно! Теперь они меня вдвоём прессовать будут.

— Я даже не прикасалась к этим тарелкам, ясно вам?! Она их разбила, когда я вошла, и стояла я у двери!

Нянька плавно приблизилась, покачивая пышной грудью, ею же практически прижала меня к стене.

— Послушай меня, Милана. Ты слишком много себе позволяешь. Тебе здесь не рады. И вскоре ты отсюда исчезнешь. Думаешь, Иван Андреевич будет тебя защищать? — она говорила негромко, смотрела мимо меня, будто перед ней не человек, а маленькая букашка. — Не будет. Знаешь, сколько я повидала таких как ты? Десятки, если не сотни девчонок, вот так же однажды попав в его постель, поднимали хвост. Но хозяйская страсть недолговечна. Пройдёт совсем немного времени, и ты снова окажешься на улице. Поэтому веди себя скромно и тихо. А то вылетишь отсюда как пробка. Поняла?

Мне было нечего противопоставить этой женщине и её бравой команде. Главное я услышала и приняла. Мне здесь не рады.

* * *

Милана смотрела исключительно в свою тарелку, иногда отвечала на Маринкину болтовню слабой улыбкой. Ивана же не наградила даже взглядом.

— Как прошёл день? Чем занимались? — от его внимания не укрылось, как Милана поджала губы, шумно сглотнула. Глаз не подняла. Неужели думает о том же, о чём и он? Зря сказал, что был грабителем. Ей не нужно это знать.

— Мама целый день убиралась в моей комнате и плакала там, — тут же доложила Маринка.

Милана встрепенулась, подняла голову.

— Не говори глупостей, Мариш, — медленно перетекла взглядом на Бекета. — Ей показалось. Всё нормально. Я просто сегодня… Неважно себя чувствую. И всё.

Не слишком убедительно.

— С завтрашнего дня уборкой ты не занимаешься. Я взял тебя, чтобы ты помогала Нине Степановне с Маринкой, а не драила полы.

Она открыла рот, чтобы, видимо, возразить, но так и не произнесла ни слова.

— Извините, я хочу сегодня лечь пораньше. Нина Степановна сказала, что сама уложит Маринку. Я пойду, — избегая смотреть ему в глаза, встала со стула.

Бекет удержал её за руку, погладил большим пальцем нежную кожу.

— Иди. Но спать будешь в моей комнате. Поняла?

Потупилась в пол, замолчала. Грудь вздымается часто, щёки порозовели.

— Милана?

— Я не могу. Извините, — вырвав свою руку из его, бросилась бежать.

Конечно же, она не пошла в его спальню. Иван даже не сомневался. Гордая, принципиальная глупышка. Взять бы ремень, да выбить из неё всю дурь.



Отправив дочь с нянькой, растянулся на стуле, расслабляя конечности. В последнее время слишком много забот, и ему никак не удаётся передохнуть. Главной проблемой стали постоянные мысли о Милке.

— Простите… Я могу убрать со стола? — открыв глаза, обнаружил рядом девчонку, имя которой постоянно забывает.

— Можешь. Спасибо.

— Люда, — девчонка улыбнулась, а Иван мазнул взглядом по её фигуристому телу, затянутому в тесную, обтягивающую форму.

— Давай быстрее, не мешай Ивану Андреевичу, — в столовой вдруг возникла Галина, недовольно зыркнула на подопечную. Та напоследок стрельнула глазками и испарилась.

— Строго ты с ней.

Галя оглянулась, прикрыла за собой дверь.

— Мне нужно с вами поговорить, Иван Андреевич. Дело очень важное. Касается Миланы.

Мгновенно тело пропустило разряд, ожило. Одно имя вызывает у него химическую реакцию.

— Говори.

Женщина нервно расправила несуществующие складки на переднике, сцепила пальцы в замок.

— Мне очень неприятно всё это. И я бы ни за что не влезала туда, где мне не место, но спокойно наблюдать такую несправедливость не могу. На бедную девочку будто охоту открыли. Нина со своими девками травит несчастную, а я ничего не могу поделать. Иван Андреевич, вы должны всё знать…

* * *

Милану застал в её комнате, сидящей на краешке кровати с мученическим выражением лица.

— Это ещё что? — на лодыжке виднелся огромный синяк, а она безуспешно пыталась спрятать его под бинтом. — Ну-ка, дай сюда! — отобрал у неё аптечку, присел рядом. — Это ты утром так ударилась?

— А вас стучаться не учили? — уставилась на него влажными от слёз глазами.

— Я никогда не стучусь. Особенно, в своём доме. Больно?

Кивнула, всхлипнула. Там, похоже, не только физическая боль.

Отшвырнув бинт, подхватил её на руки, девчонка вцепилась пальцами в его рубашку.

— Отпустите, что вы делаете?

— Цыц, — развернулся к двери, но она открылась, и на пороге возникла Маринка.

— Вы игррраете, да? — с интересом уставилась на Милану. — Я тоже хочу!

— Ага. Играем. В похищение. Ну-ка, открывай двери, будем её похищать.

Дочь с радостью включилась в «игру», а Милана зло зашипела:

— Как вам не стыдно использовать ребёнка в погоне за своими низменными целями? — но шею его всё же обхватила покрепче.

— Это и в её интересах тоже. Так что, цыц.

Близость девчонки доставляла ему удовольствие. Не чисто платоническое, конечно, но искреннее. Может, дело в том, что он давно не добивался женщин. Со временем доступ к любому телу приедается, и пресытившемуся мужику хочется чего-то необычного, запретного. Чтобы отвоевать, вырвать своё зубами. Покорить, взять, овладеть. Потом обладание такой женщиной будет вдвойне приятно.

А может, дело, в том числе, и в дочери. Он уже и не верил, что когда-нибудь увидит малышку такой счастливой. Очевидно, что Милана влияет на неё положительно. На них обоих. Он уже и забыл, когда приходил домой вовремя. Вечно пытался загладить свою вину перед дочерью, но делал ещё хуже. В итоге просто не мог смотреть ей в глаза. С приходом Миланы изменилось и это. Он чувствовал, как Марина раскрывается, становится более сговорчивой и доверчивой. У них обоих появилась общая цель — влюбить в себя «новую маму».

Впрочем, Иван редко задумывался о причинах своих желаний. Просто брал своё, доверяя интуиции, которая, кстати говоря, ещё ни разу в жизни не подводила.

Девчонка явно вымоталась, потому что сопротивляться не стала. Позволила отнести себя в спальню Бекета, уложить на кровать.

— Ой, а что это? — испуганно округлив глаза, Маринка ткнула пальцем в стремительно разрастающуюся гематому.

— Упала, Мариш. Ничего страшного. Пройдёт, — Милана мученически улыбнулась и вскрикнула, когда Иван сжал пальцами место ушиба. — Ай!

— Марин, найди Нину Степановну, пусть даст мне ту мазь, которой мы твою коленку мазали.

Милана проследила за малышкой взглядом, повернулась к Бекету.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете.

— Не беспокойся. Я несколько ранений сам себе залечивал. Сейчас потерпи немного, будет больно, — быстро прощупал ногу на предмет трещин и растяжений, убедился, что всё ограничилось синяком. — Скоро пройдёт. Через пару дней боль утихнет. Если нужны обезболивающие, скажи Нине. Договорились?

Она поджала губы, заупрямилась.

— Не нужно мне никакое обезболивающее. Я умею терпеть боль.

— Да, я заметил. Ничего не хочешь мне рассказать?

Милка непонимающе сдвинула брови, а Бекет поймал себя на мысли, что с удовольствием прижался бы губами к этой милой ямочке на переносице.

— О чём это вы? Если о посуде, то можете вычесть её стоимость из моей зарплаты.



Коснулся ладонью её лица, убрал пряди растрепавшихся волос за ушко.

— Так, значит, это ты разбила посуду? — ему и нахрен те тарелки не сдались. Но её ложь выбесила мгновенно.

— Да.

— И ты всё придумала, когда утверждала, что посуду разбила другая девушка?

— Да.

— Что ж, придётся тебя наказать. Не за посуду. За ложь. В моём доме все отвечают за свои поступки. И ты не будешь исключением. Поняла?

Милана вздёрнула нос кверху, плотно сжала пухлые губы.

— Ты меня поняла?

— Я же сказала, штрафуйте, — пожала плечами, но в глазах загорелся огонь. И тем не менее, правду ему не сказала. Упрямица.

* * *

Он втирал мазь в кожу осторожными, но уверенными движениями, а я, кусая губы от неприятных ощущений, пыталась сконцентрироваться на его запястьях с проступающими как крепкие жгуты венами.

Хотелось поскорее уснуть и забыть о прошедшем дне хотя бы на несколько часов. Не видеть мерзких рож двух змей, что решили испоганить мою жизнь из банальной зависти.

Не знаю, что они наплели Бекету, но тот явно разозлился на меня, и это ощущалось на ментальном уровне. Я же решила признать свою вину, дабы не выглядеть трусливой лгуньей. Хотя бы перед ним…

Иван Андреевич накрыл нас с Маринкой одеялом, лёг с другой стороны и, закинув руки за голову, закрыл глаза. Девочка уснула почти мгновенно, тихонько засопела. Ей вторил и Бекет. А я уставилась в потолок, освещаемый лишь приглушённым светом двух светильников. Как обычно случается перед сном, в голову полезли настойчивые мысли о том, что в моей жизни что-то идёт не так. А вернее, всё не так.

Будь я какой-нибудь Людочкой, однозначно было бы проще. Соблазнила бы самого крутого мужика в городе, по-быстрому «залетела» бы от него и всё. Жизнь удалась.

Но нет же. Я со своими дурацкими принципами всё пытаюсь добиться уважения… Как глупо. Кому оно нужно, моё мировоззрение. Разве что мне, дурочке, живущей мечтами.

Сползла с кровати и в одной пижаме поковыляла на балкон. Морозный воздух обжёг щеки и нос, а я подняла голову вверх, вглядываясь в чистое звёздное небо.

— Милан? — послышалось откуда-то снизу. — Это ты, что ли? Я не понял, а ты чё там делаешь?

Костик. Его только и не хватало для полного счастья. Сделав вид, что не услышала, пошла обратно в спальню и перед тем, как дверь за мной закрылась, до ушей донёсся отборный мат.

* * *

— Что ты там делала? — Костя налетел на меня, как ураган. Впечатал в дерево, встал, преградив собой все пути к бегству.

Я беспомощно осмотрелась вокруг. Кроме Маринки никого… Не пугать же ребёнка воплями.

— Отойди от меня, — грозно зыркнула, парень тут же отступил.

— Так что ты там делала?

— Где? — выдохнула устало, на самом деле, конечно, зная, о чём идёт разговор. Почему-то каждый встречающийся мне мужик считает, что я его вещь. Уже даже не удивляюсь.

— В комнате Андреевича. Что ты там делала, Мил? — давит взглядом, злится. Отелло прям, не меньше.

— А тебе-то что? — с некоторых пор я решила, что больше не стану оправдываться. Бекет прав, мне должно быть всё равно, что обо мне подумают все эти чужие люди.

— Как это что мне? Мил, ты чё? У меня ж серьёзно всё. Я тебя как увидел тогда, хотел себе забрать. Дурак… Надо было забрать и спрятать, — сжимает руку до боли, так что наворачиваются слёзы.

Главная ошибка нашего нового мира в том, что мужчины, и правда, забыли о равноправии. Или хотя бы о том, что женщины — тоже люди. Они считают нас безделушками без права голоса, и это в лучшем случае. А так, обычно мы товар. Дорогой, хороший товар. Во многом, конечно, мы виноваты сами… Женщины ещё до войны так гнались за феминизмом, что не заметили, как превратились в рабынь. Мужчины не любят, когда кто-то, кто слабее их, пытается взобраться на вершину. Мужчины не любят проигрывать и делиться властью. А потому подавляют малейшую попытку подвинуть их на пьедестале.

— Я не подстилка тебе, Костя, чтобы забрать и спрятать. Я человек, такой же, как и ты. И по конституции имею все те же права, что и ты. Так что, будь добр, отвали подальше и больше не нарушай моё личное пространство, — толкаю его в грудь, хочу уйти, но недобитый ревнивец больно хватает меня за предплечье, возвращает назад.

— Плевал я на твою конституцию. Это благодаря таким как я она существует, поняла? Я сказал, что будешь моей — значит, ты будешь.

— Встань в очередь, — усмехаюсь ему в лицо и кривлюсь от боли в плече, куда переместилась его ручища.

— Ты с ним спишь, да? Поэтому стояла на его балконе? Трахает тебя Бекет, а? — прижимает к дереву, о которое я уже ободрала всю куртку, наклоняется к моим губам.

— Нет, не сплю! Ни с кем здесь я не сплю и спать не буду, ясно вам всем?! Отпусти меня, а то заору!

— Ори! Ты часто будешь орать подо мной! — целует в губы, хватая за лицо, а я мычу ему в рот и колочу кулаками по плечам.



— Пусти! — бью его по лицу, глотаю слёзы обиды и хочу бежать, но понимаю, что так лишь покажу свой страх.

— Мил… — его взгляд становится осознанным, а на щеке проступает багровое пятно, видать, влепила славно.

— Пошёл вон!

— Милка, прости. Бля, я сам не знаю, что со мной происходит. Прости, малышка, — он порывисто сгребает меня в свои объятия, утыкается носом в макушку, а я чувствую вдруг, как плотину прорывает…

Громко всхлипываю, и слёзы мгновенно пропитывают нагрудный карман его военной куртки. На данный момент мне абсолютно наплевать, что обо мне подумают. Сейчас я просто хочу пожалеть себя.

Костя терпеливо ждёт, пока потоп прекратится, гладит меня по голове. И это вроде как нормально — обычное человеческое сочувствие, но я-то знаю, что это всё показуха. Лишь бы «присунуть».

Отталкиваюсь от него руками, шмыгаю носом.

— Оставь меня в покое.

— Малышка, — он гладит меня по волосам, отходит назад. — Мне жаль, правда. Не хотел тебя обидеть. Мил, я вечером заступаю на дежурство, выйдешь ко мне? Просто поговорим. Обещаю, пальцем не трону. А, Мил?

Собираюсь послать его куда подальше, но вдруг слышу Маринкин визг и с ужасом вижу, как она отлетает от качелей и падает в снег.

* * *

— Ты что, совсем идиотка?! Оставила ребёнка на качелях! Посмотри на неё теперь! Дура неотёсанная, откуда ты только взялась на нашу голову! — Нина Степановна злобно шипит на меня, а я стою, понурив голову. В этот раз она целиком и полностью права. Я клиническая идиотка.

Глотаю слёзы, глядя на кроху, и чувствую её боль на физическом уровне. Врач, конечно, заверил, что удар не сильный и единственный минус — это то, что на брови девочки останется шрам. Но я так испугалась, что теперь отойду не скоро.

Вижу, как в дом влетает Бекет, подбегает к нам и падает на колени перед диваном, на котором лежит Маринка. Осторожно берёт её мордашку в свои ладони, целует в лоб.

— Иван Андреевич, всё в порядке, уверяю вас… — начинает врач, но Бекет останавливает его резким жестом.

— Голова кружится, болит? — шарит взглядом по её личику, трогает голову, осматривает. Впервые вижу его настолько обеспокоенным. Кажется даже, что он не в себе. Оно и понятно…

Малышка мотает головой, улыбается отцу и тянется, чтобы обнять его за шею. Я знаю, что ей ещё больно, но отважная кроха держится, чтобы не беспокоить папу. Какая же она хорошенькая… А я чуть не допустила беду.

Смахиваю слезу, опускаю взгляд в пол, потому что в этот момент Бекет берёт Маринку на руки и устремляет бешеный взгляд на нас с нянькой. А меня изнутри жжёт раскалёнными углями вина. Уничтожает.

— Иван Андреевич, я всё вам объясню… — начинает лебезить Нина Степановна. — Это моя вина, — вот тут я начинаю чувствовать недоброе. — Я сказала Милане, чтобы приглядела за Маришей, а сама пошла в дом за лекарствами. Я отлучилась всего на десять минут, но этого хватило… Простите меня, Иван Андреевич, — ещё немного и заголосит. Я же прячу горькую усмешку в воротнике вязаного свитера. Она не на десять минут ушла, а на час. Но разве теперь это имеет значение?

— Отнеси Марину в комнату и не отходи от неё ни на минуту! — Бекет, судя по резкому тону, не повёлся на её оправдания.

И как только нянька с Маринкой исчезли за дверью, настала очередь главной виновницы. Он приблизился почти бесшумно, взял меня за лицо, заставляя посмотреть ему в глаза.

— По какой причине ты не досмотрела за моей дочерью? Отвечай мне, Милана. Отвечай, — голос его тихий, но бьёт по нервам похлеще крика. Я невольно сжимаюсь, ищу руками опору, но его пальцы впиваются в мои щеки сильнее, как бы предупреждая.

— Я всего на минуту отвернулась… — знаю, это не оправдание, за минуту могло произойти что угодно. И всё произошедшее — целиком моя вина. Но так страшно, словно мне грозит жуткая расправа. — Простите…

— Куда ты отвернулась? И почему? — всё так же тихо, обманчиво спокойно, однако, я понимаю, что он всё знает. Или же догадывается.

— Я разговаривала с Костей. Отвлеклась… — говорить сейчас, что Костя зажал меня у дерева, точно не стоило, потому что для болвана это может обернуться трагедией.

— Это твоя благодарность за мою помощь? За то, что впустил тебя в свой дом? — встряхивает меня, удерживая за лицо, в очередной раз за этот день морщусь от боли. — Пошла вон с глаз моих, — отталкивает так, что врезаюсь в стену, и быстро уходит. А я обнимаю себя руками, понимая, что идти «вон» мне некуда.

