Глава 10

Эрик Дерби

— Улей… обречён. Началось…

Контакт резко обрывается, вызывая стойкое ощущение обрушившейся, и без того хрупкой, связи между нашими мирами. Рация смолкает, оставив после себя звенящую тишину, что, затаившись в стенах, шепчет прямо у меня под кожей, отзываясь назойливым отголоском из той действительности, где ещё оставалась надежда. Сердце останавливается, сбивается с ритма, как кадр, застывший на испорченной и ненужной теперь ленте реальности. Мир вокруг словно замирает в прозрачной капле времени: свет тускнеет, звуки стихают и словно втягиваются внутрь, оставляя за собой безмолвный и безликий вакуум. И даже воздух кажется неподвижным, застывшим на границе между прошлым и настоящим, которое уже не отменить, не исправить, не обернуть вспять.

Я все еще вижу потрясённые лица Беловой и Фостера — расплывчатые, словно нас разделает запотевшее стекло. Они что-то говорят, нервно жестикулируют, пытаясь пробиться ко мне, добиться реакции.

Но я не слышу их… Они — фоновый шум.

В голове пульсирует единственная мысль: «Улей обречен».

Вслед за ней всплывают образы.

Мама.

Отец.

На меня обрушиваются воспоминания, которые ничем не перекрыть и не вырвать из сердца. Прикосновения ласковых рук, звонкий смех сестры, нежная улыбка матери, строгий взгляд отца. Перед глазами четкая картина: я вижу их силуэты, вырезанные из призрачного прошлого. Наш оплот нерушимости, где звучали настоящие голоса, даже если стены были выстроены на лжи и страданиях тех, кому не повезло родиться на верхних ярусах столичного острова.

Я хотел сломать тоталитарную систему, скрытую под иллюзорной маской порядка и мнимой защиты. Хотел вырвать гнилые корни и посадить новое дерево. Справедливость. Равные права. Единство в войне с опаснейшим врагом человечества. И надежда сохранить то, что делает нас людьми. И в этом списке я не оставил ничего для себя…

Но теперь, когда огненные стрелы летят в обнажившееся сердце Корпорации, я не испытываю ни облегчения, ни свободы. Только обугленные остовы надежд и пепел собственного выбора. Я слышу приговор, но не как командующий и стратег, а как сын. И этот приговор звучит не в зале суда. Он прорывается сквозь радиошум. Будто сам мир передаёт вердикт через старую рацию, где каждое слово, как удар лезвием по коже.

Запуск гиперболических ракет возможен только с президентского уровня. Только один человек на планете имел такую власть. И этот человек должен был быть недосягаем всегда.

Но ракеты уже в воздухе.

Значит, кто-то взломал доступ.

Аристей.

— Сука, — из горла вырывается глухое рычание.

В бессильной злобе я скидываю со стола какие-то бумаги. Лена вскакивает с места и начинает машинально собирать их, в то время как Мика решительно шагает вперед и опускает руку на мое плечо, словно собираясь встряхнуть.

— Мы. Сами. Открыли ему двери, — бросаю ему в лицо.

Он не возражает и отводит глаза, отлично понимая, что я имею в виду.

Агенты «Сети» были встроены в цепочки командования Водного Щита. В логистику. Я курировал эту часть. Я открывал им доступ. Они должны были подготовить переворот, но пока мы прокладывали пути, Аристей уже стоял за штурвалом.

Мои пальцы дрожат, в глазах темнеет, будто кто-то сорвал все предохранители.

— Это моя вина, — прорывается хриплый шепот сквозь обожжённое болью горло. — Он взял наше оружие и повернул его против нас.

Фостер молча пережидает бурю, что сейчас беснуется в моей душе. Я отступаю на шаг, упираясь руками о край стола. Он холодный, как сама реальность, рухнувшая на наши головы тяжестью каменной лавины. Смерть Улья не застала нас врасплох, нет. Она шла за нами по следу, и я сам распахнул перед ней ворота.

Да, это моя вина.

И моя ответственность.

Я медленно выпрямляюсь, собирая разрозненные мысли в стальной кулак. Где-то там, за океанами, горит самый защищенный остров Корпорации, в недрах которого были рождены наши мечты и наши кошмары. А здесь, в Астерлионе, сквозь трещины подземных артерий Аристея, прорывается к свету новый ужас.

Сделав глубокий вдох, я механически провожу пальцами по декодеру, всё ещё работающему в режиме фоновой расшифровки. Отец оставил мне больше, чем прощание. Среди «обугленных» фрагментов данных, запутанных цепочек псевдокодов и ловушек я замечаю странный файл. Без подписи и описания. Почти на автомате запускаю. На прозрачной панели вспыхивают две пульсирующие точки.

Одна — здесь, в Астерлионе.

Вторая…

Сердце замирает.

Вторая — на востоке Камчатки, неподалёку от Драссиана. И я уже знаю, что это. Маяк Ариадны. Живой сигнал. Движение. Она там. Пока ещё там.

Кровь стучит в висках. Мир вновь обретает четкость, прорывающуюся сквозь боль. У нас есть шанс, который я не имею права провалить.

Быстро копирую файл из дешифратора и сбрасываю его на защищённый модуль переносного терминала. Отец предусмотрел всё: код автономного маяка лёгкий, он не требует сложной обработки. Теперь сигнал Ариадны будет со мной. Пока бьётся её пульс, — у нас есть ориентир и путь.

— Мы имеем подтверждение текущей локации Ариадны. Ее биотрекер активен, — бросаю коротко, защёлкивая терминал на предплечье. — Цель движется в районе восточного побережья Камчатки.

— Какая цель? — не успев вникнуть, спрашивает Фостер.

— Маяк Ариадны, — поясняю я. — Зафиксирован через автономный канал, спрятанный в архиве президента. Координаты живые.

Белова на секунду замирает, переводя взгляд на дешифратор. Фостер хмурится.

— Еще один сюрприз? — глухо спрашивает он. — Уверен, что это координаты твоей сестры?

— Да. Судя по показаниям, второй биотрекер во мне.

— А если в ней? — скептически предполагает Мика, кивая на Белову.

— А смысл? — жёстко отвечаю я.

Фостер на секунду задумывается, а затем поднимает руки, признавая поражение.

— Пока маяк Ариадны активен, у нас есть направление, — напористо продолжаю я. — Но чем дольше мы будем в пути, тем меньше шансов застать ее на прежнем месте до смены локации.

Фостер с силой сжимает челюсти.

— Значит, выдвигаемся немедленно.

Я молча киваю.

Только после этого он снова поднимает на меня взгляд:

— Эрик… — глухо бросает он. — Твои родители…

— Нет, — резким тоном отсекаю я. — Они живы. Пока не доказано обратное, — живы. Президент не из тех, кто сдаёт позиции. И моя мать тоже.

Мика согласно качает головой, хотя, возможно, не разделяет моей уверенности, но война учит не хоронить раньше времени. И нет, это не отрицание и не желание отстрочить боль утраты, а подтверждённый многолетним опытом факт. А еще твердая вера в стратегическое мышление отца, в его развитое чутье и умение просчитывать все ходы противника наперед. Он — манипулятор высшего звена и не позволит так просто себя утопить.

Фостер меняет тему, ровно и сухо, как положено в подобных ситуациях:

— Я думаю, на генерала можно не рассчитывать. Он уже либо мертв, либо… — Микаэль осекается, не закончив мысль.

— В любом случае помощи ждать больше неоткуда. Нужно рассчитывать только на себя и свои силы, — мрачно резюмирую я.

— И какой план? — вмешивается Белова, аккуратно складывая бумаги в стопку и бросая на меня прямой сосредоточенный взгляд. Голос её звучит твердо и деловито, без лишних эмоций. Всё верно: мы теперь в одной лодке.

Я машинально выпрямляюсь. Оцениваю её тон и уверенную выправку. Внутри всё еще клокочет неутихающий гнев, но сейчас он не оружие, а балласт. О мотивах отца стараюсь не думать, но вряд ли бы он загрузил в свою «посылку» программу отслеживания Ари, чтобы пустить меня по ложному следу.

— Зафиксировать все сигналы активности в районе Драссиана, — сдержанно отвечаю я. — Там находится единственная шахта с доступом к баллистическому оружию…

— Объект под многоуровневой защитой, — перебив, напоминает Белова, внимательно следя за моим лицом. Ее замечание слегка устарело, учитывая сообщение генерала. К слову, Елену ничуть не покоробило, что Одинцов отправил свое последнее послание «призраку».

— Скажи это жителям Улья, которые уже кормят акул, — хрипло бросает Микаэль. — Остров тоже находился под многоуровневой защитой, и где она? Ты же у нас полковник Водного Щита. Может, объяснишь…

— Отставить, — обрываю я. — Споры и выяснения: кто виноват, — сейчас не помогут.

Фостер зло щёлкает костяшками пальцев, но замолкает.

— Работаем, — продолжаю жёстко. — Поднять все данные по сейсмической активности, аномальной динамике мутантов и нарушении ими периметров. Мобилизовать все патрули и штурмовые группы анклавов. Укрепить оборону заградительных линий. Запустить разведывательные дроны. Доступны только малые дистанции. Связь через резервные частоты. Привести в боевую готовность бронетехнику Астерлиона.

— Срок? — уточняет Фостер.

— Два часа. За это время — сбор наступательного отряда, полная экипировка. Без опознавательных знаков. Готовность к быстрому развертыванию.

Фостер коротко кивает. Белова держится прямо, впитывая каждое слово.

— Цели операции? — уточняет она.

— Две, — отсекаю я. — Первая: не допустить развертывания остатков арсенала, зачистить и законсервировать объект. Вторая: выйти на Ариадну. Пуск ракет произведён из шахт, расположенных в сорока километрах от Драссиана, а одно из гнезд Аристея находится прямо под ним. Маяк показывает, что моя сестра там.

На мгновение в глазах Беловой мелькает что-то похожее на замешательство.

— Гнезда? — переспрашивает она.

— Неужели есть то, чего ты не знаешь, полковник? — цинично бросаю я.

При упоминании Аристея и анклавов она даже глазом не моргнула, но о созданной им подземной структуре, похоже, и правда слышит впервые.

— Ладно, коротко поясню. У него есть семь гнёзд — убежищ, центров дислокации, называй как хочешь. Мы используем термин "гнёзда". Каждое находится под одним из анклавов и связано с другими разветвлённой сетью подземных туннелей. Он перемещается между ними на скоростном составе, редко задерживаясь в одной точке надолго. Именно поэтому нам нужно ускориться. Теперь все понятно?

— Не совсем, но я разберусь.

— Значит, разделение сил, — глухо комментирует Микаэль.

— Именно, — коротко подтверждаю я. — Фостер поведёт группу к шахтам. Задача — заблокировать доступ и удерживать оборону. Я возглавлю отряд в туннелях. Ведущий биохимик из освобождённых в «Аргусе» едет с нами. Полковник Белова — тоже.

— Времени почти нет, — напряженно бросает Лена.

— Времени у нас больше нет совсем, — отрезаю я.

Белова делает полшага вперёд, не сводя с меня прямого взгляда:

— Архивы, — напоминает она, указывая на дешифратор со все ещё активированным интерфейсом.

— Да, — киваю. — У тебя два часа. Пробей всё, что передал президент. Точнее то, что успеешь. Особый акцент — нестандартизированные файлы, схемы, рукописные пометки. Архив был передан неслучайно. Отец знал, что этот день может наступить.

Фостер сжимает челюсти, взгляд его становится тяжёлым, как свинец.

— Значит, всё-таки готовился.

Я в этом и не сомневаюсь. Отец всегда просчитывал всё наперёд. Даже когда казалось, что контроль ускользает. Даже тогда, когда весь мир ещё верил в иллюзию незыблемой защиты. Он не спас Улей. Но возможно, Дэрил Дерби и не собирался его спасать…

На какое-то время в помещении становится тихо, как в могиле. Приказы отданы. Маршруты определены. Дальше только путь. Без гарантий и права на ошибку.

Я опускаю голову, на мгновение застывая над пустыми контурами карт в своём сознании. Провожу ладонью по лицу, стирая липкую усталость.

Пора.

Я вспоминаю о главном. О тех, ради кого стоит сражаться даже тогда, когда всё вокруг рушится и катится ко всем чертям.

Иллана. Богдан. Мирон.

Их лица вспыхивают в сознании ярче любого плана, любого долга. Их жизнь — мой последний неприкосновенный приказ.

Дальше — только война. Неравная по силам, жесткая и кровопролитная.

Вернутся не все… Нас ждут грязь, кровь, адская боль и неизбежные потери.

И я приму это. Я готов.

Но прежде… прежде я должен выполнить долг, который стоит выше любых приказов.

Долг человека. Долг мужа. Долг отца.

Я резко разворачиваюсь и, срываясь с места, направляюсь к выходу. Ни секунды промедления…

Пока ещё есть на что опереться.

Пока сердце бьётся не только ради войны, а ради тех, кто останется после.

В детской тихо. Из окон тянется холодный солнечный свет, тонкими скупыми полосами отражаясь от полированных поверхностей, дрожащими бликами цепляясь за стены, за игрушки, за книги на полках. В воздухе витает аромат горячей выпечки, луговых трав и куриного бульона, — запах дома, уюта и жизни, которые сегодня кажутся особенно хрупкими и уязвимыми.

На столе аккуратно накрыт обед: три тарелки супа, над которыми поднимается лёгкий, почти невесомый пар. Но никто не прикоснулся к еде. Ни Иллана, ни наши мальчишки.

Они устроились на кровати Мирона, тесно прижавшись друг к другу, словно маленькая осаждённая крепость в огромном и враждебном мире. И страх, старый, древний страх, который десятилетиями живёт в каждом доме Астерлиона, сегодня ощутимее заполонил всё пространство. Насыщенный, тяжёлый, тягучий. Его можно почувствовать кожей, вдохнуть вместе с воздухом.

Когда я вхожу, Иллана вскакивает и в ту же секунду бросается ко мне.

В ее глазах тревога и вселенская тоска. Я ловлю жену в объятия, прижимаю к себе, вдыхаю аромат её волос, зарываясь пальцами в золотое руно, словно в последний оплот тепла и надежды. Крепко сжимаю ее талию, привлекая к себе, жадно всматриваюсь в обожаемые черты, любуясь, запоминая, прощаясь и прося прощение…

— Когда? — дрожащим шёпотом срывается с её полных губ.

Я сглатываю тяжёлый ком в горле.

— У меня есть несколько минут.

— Минут… — шепчет она в ответ, и отголоски этого слова, как крошечная трещина, пробежавшая от нас к той бездне, что уже разверзлась за горизонтом.

Ее пальцы судорожно цепляются за мои плечи, словно она намеревается как можно дольше удержать меня здесь, в этой комнате, в этом хрупком, зыбком мгновении.

— Мне необходимо подготовить отряды для операции и дать последние распоряжения командирам, которые останутся здесь, чтобы защищать город. — Говорю я тихо, испытывая боль, которую невозможно сравнить с последствиями ни от одной раны. Боль от разрыва связей, которые дороже собственной жизни.

— Я понимаю, — Ила обхватывает мое лицо ладонями, смаргивая выступившие слезы. — Я буду ждать… и молиться Ассуру. Мы все будем молиться за вас. Ты можешь не верить, но шаманы пророчат тебе победу.

— Ила, — мягко останавливаю я.

Наклоняюсь и целую сухие горячие губы — исступлённо, жадно, с той непроизвольной тоской, с которой целуют, когда не знают, выдастся ли ещё шанс. Пока ещё могу. Пока ещё дышу её теплом.

— Белый вождь принесет миру спасение, — упрямо шепчет она, когда воздух между нами сгорает, когда губы начинают саднить, а сердечный ритм захлёбываться в муках боли.

— Я вернусь к вам, — отвечаю, уткнувшись лбом в её висок. — Вопреки всем богам.

— Не говори так… — она качает головой с тихим упрёком, как будто боится, что одними словами я навлеку беду. — Не отказывайся от благословения небес.

Чуть отстранившись, Иллана быстро расстегивает шнурок на себе и надевает свой оберег мне на шею. Её пальцы дрожат, по щекам стекают дорожки слез.

— Он защитит тебя, — произносит она с отчаянной верой.

— У меня уже есть зачарованный браслет, — мягко говорю я, подняв руку и демонстрируя ее подарок на своем запястье, который ни разу не снимал последние восемь лет. Нить не порвалась за все эти годы. Не истёрлась. Как и наша связь. Как и моя клятва.

— Двойная защита тебе не помешает, — она пытается улыбнуться и сдавленно всхлипывает, когда я беру ее ледяные пальчики в ладони и нежно целую.

— Ты — мой талисман, Ила. Ты. И наши дети, — прижавшись губами к ее макушке, в последний раз вдыхаю дурманящий аромат и нехотя выпускаю жену из объятий, словно отрывая кусок собственной души.

Затем медленно приближаюсь к сыновьям. Богдан и Мирон. Две крошечные вселенные, ради которых стоит выжить, ради которых стоит умереть, — если придётся.

Опустившись на колени перед кроватью, обнимаю сразу обоих, притягивая к себе, и чувствую, как трепещут их маленькие сердца. Мирон судорожно сопит, стиснув губы, чтобы не заплакать. Мой маленький солдат, которому уже сейчас приходится учиться держать удар. Смелый, упрямый и гордый. Я был таким же в его годы, и от этого грудную клетку заполняет острая безжалостная нежность.

Старшего сына мы назвали в честь Мира — той мечты, ради которой мы все ещё держимся за жизнь на этой выжженной земле. Имя младшему Иллана выбирала сама, решив, что лучшего для Богом данного ребенка и придумать нельзя. Она верит, что такие дети рождаются для спасения. Ему всего пять. Но он уже держится как воин, даже, когда зарывается лицом мне в грудь, пытаясь спрятаться от ужаса, от неизбежности, от той реальности, которую мы должны будем оставить им.

Я держу их крепко, как будто могу одним объятием заслонить от всего, что рвётся в этот мир снаружи, — от огня, тьмы и боли. От Аристея. От войны.

— Послушайте меня, — мягко, но с нажимом говорю я.

Дети замирают. Даже Богдан, который обычно вертится как юла, сейчас смотрит мне в глаза — серьёзно и по-взрослому.

— Мне нужно уйти. Но я обязательно вернусь. Я буду драться, пока бьётся мое сердце. За вас. За наш дом. За то, что мы сможем воссоздать и построить, когда всё это закончится.

Мирон всхлипывает и, не выдержав, обнимает меня крепче, упираясь мокрым носом в мою шею.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — срывается с его губ.

— Знаю, — хрипло шепчу и говорю то, в чем когда-то отчаянно нуждался сам. — Я бы отдал всё, чтобы остаться. Но отец не всегда может быть рядом. Зато он может быть тем, кто пойдёт первым, чтобы однажды вы не боялись следовать за ним.

Я медленно провожу ладонью по светлым волосам сыновей, пытаясь через прикосновение запомнить этот момент, выжигая их черты на изнанке своего сердца.

— Когда станет страшно, — вспоминайте, что у вас есть отец. И он сражается. Не сдается. Значит, и вы не должны.

Они синхронно кивают, растирая ладошками слезы. К горлу подступает горький ком, веки нещадно жжет горечь близкого расставания. Но я не имею права показать им свою слабость. Не сейчас. Никогда.

Теперь я понимаю, что чувствовал мой отец, когда обнимал меня в больничном изоляторе Полигона восемь лет назад.

«Я не думал, что будет так тяжело».

Если бы я мог вернуться в тот день… хотя бы на миг, но с опытом того, что знаю сейчас, — все могло бы сложиться иначе.

Я поднимаюсь, оборачиваясь к Иллане. Она не вмешивалась, пока я говорил с сыновьями, не сказала ни слова, — она дала мне этот момент, отрицая… и понимая, что другого может не быть.

— Пора, — с тяжелым вздохом говорю я, глядя в янтарные глаза жены, в которых отражается целая вселенная. Но не могу заставить себя сдвинуться с места. В груди что-то трещит, ломается, как сталь под нечеловеческой тяжестью.

Она подаёт мне руку, и я крепко сжимаю ее в своей. И на мгновение, всего лишь на одно, — мы снова единое целое.

Муж и жена.

Двое, переживших ад и всё ещё верящих в рай.

Пусть даже на этой мертвой земле.