Глава 18

Гости молча наблюдают за тем, как мы покидаем тронный зал. Подобно выдрессированным питомцам, они так и не позволили себе ни единого лишнего слова или движения.

Аристей называет их союзниками?

Как бы не так.

Совершенно очевидно, что эти управляемые марионетки не имеют права голоса и трясутся от страха, раболепно поклоняясь своему хозяину. Но можно ли винить их за трусость и желание жить? Можно ли винить их в том, что между смертью и рабством они выбрали последнее? Можно ли с уверенностью сказать, что выберу я, когда дойдет очередь до меня?

Я не знаю. Правда, не знаю. И никто не знает наверняка, пока не окажется перед подобным выбором. Легко быть героями и судьями, находясь в безопасности и уюте своих домов, но в смертельной борьбе за жизнь ломаются даже самые сильнейшие. Ясно одно — отсюда нельзя выбраться живым, а сражаться с ордами кровожадных мутантов — это верная и мучительная гибель, и чтобы ее избежать человек пойдет на все… или почти на все.

Я невольно вздрагиваю, когда тяжелые двери захлопываются за нашими спинами, отсекая звуки музыки и возбужденные голоса, которые внезапно прорезались, стоило хозяину пиршества выйти за порог.

— Куда мы идём? — тихо спрашиваю я, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах.

Стук собственных каблуков раздражает, как и вышагивающий рядом Аристей. Его близость тяготит и не дает расслабиться ни на секунду. Нервы натянуты как струна, все системы организма сбоят, реагируя на подавляющую энергию, излучаемую моим ненавистным спутником.

— Долго еще? — раздражаюсь я, не дождавшись ответа.

— Куда ты все время спешишь? — с непроницаемой улыбкой отвечает белобрысый ублюдок, неторопливо ныряя из одного поворота в другой.

Шаги Аристея мягко звучат по гладкому мраморному полу. Я стараюсь не отставать и не глазеть по сторонам. Коридоры постепенно теряют великолепно переданный антураж средневековья, уступая место строгой технологичности: мягкий желтый свет сменяется холодным белым, стены покрывают металлические панели с переплетающимися в причудливые узоры тонкими люминесцентными линиями.

— Место контрастов, не правда ли? — негромко замечает Аристей, словно читая мои мысли. — Здесь сосуществуют разные эпохи, прошлое и будущее, жизнь и смерть.

— Мне кажется, здесь только смерть, — тихо бросаю я, не поднимая глаз.

— Ты несправедлива ко мне, Ари, — его голос звучит почти укоризненно. — Я гораздо сложнее, чем тебе кажется. Позволь мне это доказать.

Он останавливается перед массивной дверью из матового стекла. Без единого жеста с его стороны на сенсорной панели загорается зеленый свет, и створки мягко раздвигаются, открывая проход в ультрасовременное помещение. Оглядываясь вокруг, я отмечаю стерильную чистоту и холодную технологичность, настолько знакомые, что сердце болезненно сжимается. Стеклянные перегородки, разделяющие лабораторию на отдельные боксы, сверкающая аппаратура, учёные в белых герметичных комбинезонах и масках с фильтрами, — всё это мучительно напоминает мне об Улье.

О доме.

Воспоминания становятся невыносимыми, особенно после недавних намёков Аристея, что власть Корпорации пошатнулась. Что-то страшное поднимается из глубины души, и я отчаянно пытаюсь удержаться, не позволяя панике захлестнуть меня.

«Что, если он не врёт? Что, если отец …»

Нет! Нельзя думать об этом. Не сейчас, не рядом с ним. Боюсь, что ему даже не придётся напрягаться, чтобы прочитать мои мысли, и я загоняю их обратно, глубже, на самое дно подсознания.

— Здесь ты работаешь над вирусом? — спрашиваю я, чтобы заполнить гнетущую тишину и отвлечься от собственных страхов.

— Не только, — уклончиво отвечает Аристей, и на его губах появляется задумчивая улыбка. — Я создаю не только смерть, Ариадна. Я создаю и спасение.

Он жестом указывает на бокс, где группа учёных склонилась над экранами мониторов, наблюдая за какими-то сложными процессами. Я напряжённо всматриваюсь в происходящее, чувствуя нарастающее волнение.

— Здесь разрабатывается вакцина от М-вируса, — спокойно поясняет Аристей.

Шокированная, я оборачиваюсь к нему, не в силах скрыть изумление и неверие:

— Это невозможно! Вакцины от М-вируса не существует…

— Ты же видела моих гостей за столом, — спокойно парирует он, не отводя взгляда от моего побледневшего лица. — Скажи, разве они выглядели заражёнными?

Я растерянно молчу, не в состоянии подобрать нужных слов. Вакцина… Если это правда, то Аристею принадлежат не только все карты в этой страшной игре, но и сам карточный стол. Мой разум отчаянно сопротивляется услышанному, не в силах принять факт, который мгновенно перечёркивает всё, что я знала о расстановке сил в этом новом мире.

М-вирус — приговор, абсолютная смерть, неизлечимая болезнь, уничтожившая почти всю человеческую цивилизацию. Даже мой отец, при всей своей власти и бесконечных ресурсах Улья, не смог создать действенного лекарства. Но выходит, это удалось Аристею…

— Ты… лжёшь, — наконец выдавливаю я, хотя мой голос звучит неуверенно и слабо. — Если бы вакцина была реальностью, её давно бы уже создали в Улье. У нас в распоряжении лучшие учёные, технологии, ресурсы…

— Лучшие? — с мягким, но ядовитым сарказмом перебивает меня Аристей. — Ари, твой отец не искал лекарства. Он искал оружие. Для Дэрила Дерби вирус всегда был инструментом контроля и власти. А зачем пытаться создать вакцину от того, что помогало держать людей в страхе и подчинении?

Я сжимаю кулаки, пытаясь не дать ему заметить, как глубоко меня ранят его слова, потому что они звучат слишком правдиво и логично. Но если Аристею удалось создать вакцину, это полностью переворачивает баланс сил. Теперь он становится не просто страшным и могущественным монстром, но единственным, кто способен нести спасение в исчезающий в привычном смысле мир.

— Почему ты скрывал это ото всех? — яростно спрашиваю я. — Почему не дал её людям раньше, почему позволил человечеству почти полностью исчезнуть, если мог остановить эпидемию?

— Потому что люди ценят только то, за что дорого заплатили, — отвечает он с холодной убеждённостью. — Они должны были понять, кто на самом деле контролирует их жизнь и смерть. Вакцина — привилегия, награда для избранных, которые признали меня своим хозяином и покровителем. Все остальные получили именно то, что заслужили.

Его слова звучат безжалостно и цинично: подобно ледяному душу, возвращающему меня к жестокой действительности. Сердце горит в груди и захлебывается болью, потому что я начинаю понимать всю глубину и масштаб его чудовищного замысла. Вакцина — его козырная карта, ключ к абсолютной власти над остатками человечества. И теперь он демонстрирует её мне, чтобы показать, насколько я беспомощна перед его намерениями и амбициями.

Не дав мне опомниться, Аристей властным жестом приказывает двигаться за ним. Следующий бокс снова заставляет меня вздрогнуть и остановиться на месте. Оцепенев, я потрясенно смотрю на ровные ряды капсул, похожих на те, что стояли в поезде. Внутри каждой находятся опутанные трубками девушки, неподвижные, бледные, с закрытыми глазами. Некоторые из них выглядят так, словно пребывают в состоянии глубокого сна, другие истощены, будто силы медленно покидают их тела, но всех объединяет одно жуткое обстоятельство: они находятся на разных сроках беременности.

Сердце пропускает удар, холод пробегает по спине, превращаясь в болезненную дрожь, и я осознаю, что имел в виду Харпер, когда говорил о том, что Аристей ищет подходящую особь.

«Желтоглазый ублюдок уверял меня, что это место мне понравится? Что за безумие?!» — мысленно кричу я, чувствуя, как холодный пот медленно стекает по позвоночнику.

Не в силах отвести взгляда, я подхожу к ближайшей капсуле, упираюсь ладонями в прозрачную поверхность, с ужасом и состраданием взирая на неподвижное лицо девушки за стеклом. Обнаженная грудь с закреплёнными на ней датчиками едва заметно поднимается и опускается, свидетельствуя, что жизнь ещё теплится в её теле, хотя и висит на тончайшей нити, готовой оборваться в любую секунду.

— Зачем ты это делаешь? — слова застревают в горле, легкие болезненно сжимаются от нехватки кислорода. Я хватаю воздух губам и продолжаю сдавленным голосом: — Ты сказал, что хочешь спасти людей… Но это… Это же чудовищно!

Аристей медленно подходит и останавливается рядом со мной, разглядывая капсулу с совершенно невозмутимым видом, словно речь идёт об обычных лабораторных экспериментах, а не о жизнях молодых женщин.

— Я не желаю им смерти, Ари, — его голос звучит неожиданно мягко с ноткой сочувствия, от которой меня откровенно коробит. — Но другого выхода нет. Я защищаю и совершенствую свой вид, ровно так, как это сделали бы люди, окажись их собственное выживание под угрозой. Здесь, под круглосуточным наблюдением моих учёных, они находятся в полной безопасности. Мы бережём каждую, как бесценное сокровище.

— Но выживают не все, верно? — резко перебиваю я.

Аристей вздыхает, делая вид, что мои слова действительно задели какую-то глубоко спрятанную в нём эмоцию. Его взгляд становится теплее, но глаза продолжают гореть жёсткой решимостью:

— Увы, нет. Эволюция не обходится без жертв.

— Как и война, — гневно добавляю я, не в силах сдержать обжигающую ненависть, растущую внутри с каждой секундой.

— Верно подмечено, — соглашается он. — Тебе же известно, откуда здесь обычные люди.

— Да. Но… отец, — наконец выдавливаю я, голос предательски дрожит. — Президент Корпорации… он в курсе?

Аристей небрежно пожимает плечами, словно речь идёт о чём-то совершенно незначительном:

— Разумеется. Он всегда знал. Но поверь мне, твоему отцу нет до них никакого дела. Для него эти люди — всего лишь мусор, отходы старого мира, которые не заслуживают спасения.

Его слова заставляют меня невольно содрогнуться, хотя разум отчаянно пытается оттолкнуть и не дать осесть этой мысли в голове. Но вдруг меня осеняет: Аристей говорит о моём отце в настоящем времени. Значит, он и мама…

Сердце на мгновение наполняется отчаянной надеждой, но ещё до того, как это облегчение успевает добраться до моего измученного сердца, Аристей одним коротким предложением уничтожает все мои иллюзии:

— Остров Улей ликвидирован, Ариадна.

Я инстинктивно отшатываюсь, прижимаясь спиной к поверхности капсулы. Стекло неприятно холодит кожу, но этот физический дискомфорт ничто по сравнению с болью, разрывающей мою душу изнутри.

— Мне жаль, но ты сама дала понять — это война, — продолжает он, делая медленный шаг ко мне, не позволяя ускользнуть от неотвратимой правды. — Война, которую твой отец проиграл.

Последний удар — в самое сердце. Я сдавленно всхлипываю, отчаянно зажимая рот ладонями, чтобы не закричать от боли. Слёзы обжигают глаза, катятся по щекам, оставляя за собой солёные дорожки.

— Прими мои соболезнования, — мягко добавляет он.

— Засунь их знаешь куда… — яростно шиплю я, вгрызаясь зубами в собственный кулак, чтобы удержать рвущийся наружу вопль. Вкус собственной крови наполняет рот, горечь перемешивается с болью и отчаянием.

— Теперь у тебя остался только я, мой ангел, — его голос становится тише, а рука медленно тянется к моему лицу, чтобы коснуться щеки. Я отчаянно пытаюсь увернуться, избежать этого отвратительного, нежеланного прикосновения, но сил на сопротивление почти не осталось. Нахмурившись, Аристей снова отдёргивает руку и сжимает пальцы в кулак, так и не дотронувшись от меня. — Удивительно… — задумчиво выдыхает он.

— Что именно?

— Ты, Ариадна Дерби. Само твое существование, — поясняет он, завороженно рассматривая мое лицо. — Если высший разум все же имеет место быть, то он однозначно на моей стороне.

— Почему ты так решил? — не улавливая логики, спрашиваю я.

— Потому что он создал тебя, позволил тебе родиться.

— И что же во мне особенного?

— Всё, — с туманной улыбкой отвечает Аристей.

Я открываю рот, чтобы задать следующий вопрос, но относительную тишину в помещении нарушает пронзительный сигнал тревоги, сопровождаемый красным аварийным освещением. Сразу начинается какая-то суматоха — несколько учёных в белых защитных комбинезонах стремительно вбегают в бокс, направляясь к одной из капсул.

— Что происходит? — хрипло бормочу я, чувствуя, как в груди холодеет от предчувствия новой беды.

Но ответ мне не нужен, — я вижу всё сама. Девушка внутри капсулы внезапно начинает содрогаться в мучительных конвульсиях. Она отчаянно пытается освободиться из своего вынужденного заточения, пальцы царапают внутреннюю поверхность капсулы, оставляя кровавые полосы на прозрачном стекле. С ее губ срывается глухой, душераздирающий крик, который режет меня изнутри, пробуждая древний животный страх. Я парализована, заморожена леденящим дыханием кошмара, не способна пошевелиться и даже моргнуть.

«Не смотри!» — приказывает голос Аристея, настойчиво звучащий в моей голове, но я беспомощна сопротивляться зрелищу, словно неведомая сила удерживает мой взгляд на происходящем кошмаре.

Тело несчастной девушки в последний раз выгибается дугой, неестественно и резко, позвоночник ломается под давлением невидимой мощи. Её округлый живот разрывается изнутри, окрашивая стеклянную поверхность кровавыми брызгами, стекающими вниз алыми ручьями. Я невольно хватаюсь за горло, издавая мучительный стон, смешанный с тошнотворным привкусом желчи.

Из разверзнутой раны, извиваясь и издавая пронзительный визг, появляется отвратительное создание — маленький мутант, покрытый слизью, кровью и кусками плоти своей «матери». Его уродливое лицо искажено животной яростью, жёлтые глаза горят свирепым огнём, а мелкие острые зубы обнажены в чудовищном оскале. Моё сердце пропускает удар, тело охватывает мучительная слабость, и желудок скручивается от рвотных спазмов.

— Господи… — выдыхаю я, голос дрожит и срывается на хрип. Ноги подкашиваются, сознание балансирует на грани провала в бездну небытия.

— Хватит, уходим! — Аристей резко хватает меня за запястье, намереваясь вытащить из бокса.

От грубого прикосновения по моему телу мгновенно проходит болезненный электрический разряд, вызывая короткое замыкание, и мир вокруг меня начинает рассыпаться на фрагменты. Пульсация в венах усиливается, сливаясь с оглушительным металлическим грохотом в голове. Что это за звук? Стук колёс? Рёв двигателя?

Сознание стремительно мутнеет, перед глазами плывут серые пятна, ноги подкашиваются, и я падаю, но внезапно ощущаю, как кто-то подхватывает меня. Совершенно другие руки: знакомые, крепкие, сильные, но способные убивать так же легко и безжалостно, как только что родившийся монстр. Сквозь надвигающийся туман я различаю искаженное яростью лицо Кайлера, но его взбешенный взгляд направлен не на меня.

— Что она здесь делает? — в голосе Харпера звучат холодные металлические нотки, мгновенно пробиваясь сквозь моё затуманенное сознание и приводя его в относительную норму.

Из последних сил я цепляюсь за его локоть и упираюсь лбом в мужское плечо, пытаясь сохранить хотя бы подобие равновесия. Но это вовсе не жест доверия. Нет. Все гораздо банальнее. Выбирая между двух зол, я предпочитаю хищника, чьи инстинкты и повадки мне отчасти известны. Хотя это ничуть не уменьшает опасность, исходящую от Кайлера.

— Убери ее отсюда. — Приказывает Аристей с ледяным спокойствием, которое кажется почти неестественным после только что произошедшего кошмара. Его голос режет слух, заставляя сильнее вцепиться в руку Кайлера. — И успокой. А я разберусь здесь.

Харпер молча сжимает мои плечи и осторожно, но настойчиво разворачивает к выходу. Я не сопротивляюсь и не пытаюсь спорить. На это не остаётся ни сил, ни желания. Единственное, что я могу сейчас сделать, — это позволить Харперу увести меня прочь отсюда, подальше от места, пропитанного болью, кровью и невыносимым отчаянием.

Дверь спальни с глухим стуком захлопывается за нами, отсекая кошмарные образы и всё ещё пульсирующий в ушах сигнал тревоги. Я на мгновение застываю в центре комнаты, словно забыв, зачем оказалась здесь. В голове бесконечным эхом звучит один единственный вопрос, но я боюсь произнести его вслух, боюсь услышать еще одно бесстрастное подтверждение, боюсь потерять последнюю надежду, которая жива… Жива, несмотря ни на что.

Харпер неторопливо направляется к кофейному столику в углу, поднимает хрустальный графин и наполняет стакан водой. Его движения кажутся механическими, а лицо не выражает абсолютно ничего, кроме привычной холодной отрешенности. Вернувшись, он протягивает мне воду:

— Пей.

Я бездумно беру стакан и подношу к губам, но руки так сильно дрожат, что жидкость, расплескиваясь, оставляет брызги на роскошном платье, которое тут же хочется содрать вместе с кожей, впитавшей в себя смрад этого склепа. Тяжело вздохнув, Кайлер накрывает мои пальцы своими, помогая удержать стакан. Вопреки логике холодное прикосновение его ладоней дарит мне краткосрочное утешение, но оно рассеивается так быстро, что я толком не успеваю насладиться этим моментом.

— Лучше бы ты предложил мне вина, — бросаю с горькой усмешкой, сделав небольшой глоток, только усиливший металлический привкус во рту.

Харпер мрачно качает головой:

— Это не поможет.

— А что поможет? — резко спрашиваю я, возвращая ему стакан и ощущая, как изнутри поднимается волна бессильной ярости. — Скажи мне, как жить с тем, что я только что видела? Как забыть и снова нормально дышать? Как, чёрт побери, сделать вид, что ничего не произошло?

Кайлер на мгновение прикрывает веки, будто заданные мной вопросы и у него вызывают неприятные ощущения. Потом он медленно открывает глаза, встречая мой отчаянный взгляд с холодной прямотой:

— Никак. Это останется с тобой навсегда. Но если хочешь выжить, тебе придётся научиться не показывать, насколько тебе больно.

— Отлично, просто гениальный совет, — ядовито отвечаю я, отворачиваясь и тяжело опираясь ладонями на туалетный столик.

Я вижу в отражении зеркала перепуганную измученную девушку с лихорадочным блеском в воспаленных глазах, на дне которых плещутся волны отчаяния и страха.

Харпер молчит несколько секунд, но я всем телом ощущаю его изучающий взгляд — затылком, спиной, каждой клеточкой своей кожи. Он словно пытается понять, есть ли во мне хоть капля сил, чтобы выдержать ещё один удар, который ему придется сейчас нанести.

— Другого совета у меня нет. Ты сама все видела. — Наконец произносит он с мрачной сдержанностью. — Теперь Аристей уверен, что у тебя не осталось выбора, кроме как покориться его воле. Ему нужна твоя полная капитуляция. Не просто твое тело или кровь. Ему нужна ты сама, целиком, — со всеми твоими страхами, надеждами и волей к сопротивлению, которую он намерен обратить в свою пользу. Понимаешь?

— Не понимаю, — глухо отзываюсь я, чувствуя, как внутри всё леденеет от ужаса. — Не понимаю, зачем ему что-то обращать, если он и так может взять все, что пожелает.

Оторвавшись от столика, я обессиленно падаю в кресло. Наклонившись вперёд, упираюсь локтями в колени и прячу лицо в ладонях. Помню, что Харпер уже упрекал меня в том, что я веду себя, как ребёнок, но сейчас мне плевать на его мнение, на мнение Аристея, на весь этот проклятый мир.

Харпер неспешно приближается ко мне, беззвучно ступая по толстому ковру. Обогнув кресло, он останавливается напротив, и я, даже не поднимая глаз, отчётливо чувствую его присутствие — властное, настойчивое, тревожащее. Не так мощно и болезненно, как чувствую Аристея, но всё равно достаточно сильно, чтобы осознавать неестественность подобной реакции. Мои прошлые чувства к Кайлеру — недостаточная причина. Та глупая наивная Ариадна была влюблена в человека, а не в того, кем он на самом деле является.

— Не может. В том-то и дело, — глухо проговаривает он. — Аристею необходимо твое согласие, и в этом… В этом твоя сила, Ари. И твоя главная слабость, — с тяжелым вздохом подытоживает Харпер.

— Зачем? — резко переспрашиваю я, пристально глядя на него и требуя вразумительного объяснения. — Он в состоянии разорвать меня на части, если захочет. Какая ему разница, согласна я или нет?

— Все гораздо сложнее, Дерби, — Харпер задумчиво сводит брови, словно размышляя способна ли я понять, что он собирается мне сказать. — Ты не просто носитель нужного ему генетического материала. Вирус и его сознание напрямую связаны, понимаешь? Это не просто мутировавшая инфекция. Это живая биосеть, способная адаптироваться и развиваться. И чтобы открыть доступ к тому уровню мутации, который ему нужен, вирус должен быть принят твоим организмом добровольно. Твой клеточный ответ должен признать его не как угрозу, а как союзника, иначе вирусная цепь не замкнётся, и он не получит то, чего добивается.

Я замираю, потрясённая его словами. В голове всплывают обрывки воспоминаний, которые никак не складываются в цельную картину, но теперь начинают приобретать болезненную ясность.

— Выходит, при любом раскладе я должна буду выбирать между спасением человечества и собой? Так? — опускаю ладони на колени и судорожно сжимаю пальцами мягкую ткань платья, сминая её до образования глубоких складок. — Третьего варианта нет?

— Увы, — он качает головой с искренним сожалением, которое непривычно видеть на его непроницаемом лице. — Ты слышала его условия. Он их не изменит.

— То есть ты призываешь меня добровольно принять свою участь? — яростно восклицаю я, вскакиваю на ноги и снова начинаю нервно ходить по комнате, чувствуя, как охватившее меня чувство обреченности вырывается наружу вместе с каждым словом. — Стать инкубатором для его потомства, которое рано или поздно всё равно сотрёт человечество с лица земли? К этому ты меня склоняешь? Знаешь, кто ты после этого? Ничтожество и трус, — выплёвываю я, с презрением глядя ему в глаза.

Харпер спокойно выдерживает мой гневный взгляд и затем с какой-то болезненной усталостью произносит:

— Если бы я был человеком в полном смысле этого слова, твои слова могли бы меня задеть. Но ты права — я монстр и чудовище, существо другого вида, враг, которому нет места среди людей. И никогда не будет.

В его интонации внезапно проступает что-то глубоко скрытое, идущее вразрез сложившейся ситуации, заставляющее меня внимательнее присмотреться к его лицу, пытаясь найти в нём хоть что-то, за что можно зацепиться.

— Это зависит только от тебя, — говорю я тихо, сама удивляясь, как спокойно звучит мой голос.

— Не зависит, Ари. Ты первая убьёшь меня при малейшей возможности, — отвечает он с ледяной уверенностью.

Я отвожу взгляд в сторону, чувствуя, как сердце болезненно сжимается, дыхание становится прерывистым. Облизав пересохшие губы, я с трудом заставляю себя посмотреть ему в глаза и задаю вопрос, ответ на который страшит меня больше всего:

— Аристей сказал, что Улей уничтожен. Это… правда?

На лице Кайлера мелькает тень, едва заметная, но совершенно реальная, отдаленно напоминающая сострадание. Он медлит, но я уже и без слов вижу ответ в его глазах — мрачных, бесконечно усталых и полных безнадёжности, которую Харпер не в силах скрыть даже за безупречной маской безразличия.

— Помнишь, толчки в туннеле? — прочистив горло, начинает он. — Аристей активировал запуск баллистических ракет из военных шахт Корпорации на материке. Целью являлся центр принятия решений. Будет ли следующая — зависит от тебя. Ты можешь остановить войну, если…

Кайлер не договаривает, оставляя окончание фразы повиснуть в воздухе, и эта недосказанность ранит сильнее, чем признание вслух. Если у меня хватит смелости и сил принести себя в жертву — вот, что он хотел сказать. Из глаз снова непроизвольно начинают течь слёзы, но я не пытаюсь их сдержать, не пытаюсь притвориться сильной. Не перед ним.

— Значит, я теперь совсем одна, — произношу я хрипло, чувствуя, как внутри расползается черная пустота отчаяния. — Мама, отец…. Их больше нет. Никого нет…

— Ты не одна, — твёрдо и неожиданно резко перебивает он, не позволяя мне окончательно рухнуть в бездну. — Слышишь меня? Ты не одна.

— Прости, но ты не в счет. Ты гребаный предатель, Харпер, — сдавленно всхлипываю я, бессильно оседая на кровать. — Ты всегда будешь на его стороне…

— Я говорю не о себе, — возражает он. — Твой брат жив. И не только он. Пойдем со мной, — не давая мне опомниться, Кайлер хватает меня за руку и уверенно тянет за собой к двери.

Я не успеваю задать ни единого вопроса. Харпер стремительно ведёт меня по лабиринту тускло освещённых коридоров. Я еле поспеваю за его широкими шагами, цепляясь свободной рукой за стены и пытаясь удержать равновесие на проклятых каблуках.

— Что значит «жив»? — задыхаюсь я, едва успевая переставлять ноги. — Как ты узнал? Где он сейчас?

Но Кайлер молчит и словно не слышит меня, упрямо продолжая тащить вперёд. Наконец до меня доходит, что мы снова оказались в лаборатории. Её стерильные ледяные коридоры теперь вызывают у меня приступ паники, и я резко начинаю упираться, пытаясь вырвать свою руку из его крепкой хватки.

— Нет! Харпер, отпусти меня! Я не вернусь туда, слышишь? — отчаянно сопротивляюсь я, чувствуя, как меня снова охватывает ужас, мешая дышать и связно мыслить.

Кайлер останавливается и поворачивается ко мне лицом. Его глаза горят непреклонной решимостью, против которой у меня нет ни единого шанса. Если откажусь, он понесет меня на руках.

— Не бойся, — тихо говорит он. — Мы идём в другой отсек. Доверься мне.

— Довериться? Смеешься надо мной? — огрызаюсь я, но невольно осекаюсь, заметив в его глазах нечто искреннее и настолько убедительное, что нехотя сдаюсь, позволяя ему снова вести меня за собой.

Впереди бесшумно раздвигается стеклянная створка, впуская нас в тускло освещённое помещение с матово-белыми стенами и ровными рядами пустых больничных коек. Удушливый медицинский запах сразу же ударяет в нос, заставляя меня нервно сглотнуть.

Кайлер уверенно тащит меня в самый конец помещения, где за прозрачной дверью виднеется наполненный приглушенным сиянием мониторов и нервирующим писком аппаратуры небольшой реанимационный бокс. Харпер быстро открывает дверь, вводит меня внутрь и останавливается, позволяя мне увидеть то, что находится в центре палаты.

Я застываю на месте, чувствуя, как колени подкашиваются, и земля уплывает из-под ног. На больничной кровати, окружённой десятками датчиков и трубок системы жизнеобеспечения, неподвижно лежит Шон.

Моё сердце пропускает удар, лёгкие наполняются болезненным холодом, а дыхание застревает в горле.

Голова Шона чуть запрокинута назад, шея и часть груди закрыты повязками, под которыми наверняка скрыты жуткие раны. Под бледной, почти прозрачной кожей пульсируют вены, губы обескровлены, а лицо кажется неестественно восковым, словно у покойника. Но монотонные сигналы приборов указывают на то, что в нём всё ещё теплится жизнь.

Перед моими глазами снова встаёт ужасная картина того дня, когда огромный медведь Аристея с нечеловеческой яростью вцепился в горло Шона, кромсая броню. Я как наяву слышу глухой хруст и сдавленный хрип боли, вижу, как огромный разъяренный зверь швыряет Ховарда в дымящуюся воронку, словно сломанную куклу. Воспоминания болезненно вспыхивают в голове, заставляя меня в который раз содрогнуться от ужаса и бессилия. Это невозможно. Шон не мог выжить. Не мог!

— Вот что хотел тебе показать Аристей, — тихо произносит Харпер, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Но не успел. Рождение мутанта произошло не по плану…

Я поднимаю на него наполненные слезами глаза. В груди расползается тяжёлая, гнетущая боль.

— Он… У него есть шанс? — еле слышно шепчу я, не в силах отвести взгляда от неподвижного тела Шона.

Кайлер вздыхает и с мрачной обречённостью качает головой:

— Этого никто не знает. Даже Аристей не может дать ответ на этот вопрос. Парень в искусственной коме. Травмы очень тяжёлые, ожоги покрывают шестьдесят процентов кожи.

Слёзы безудержно стекают по щекам, обжигая кожу и оставляя на ней солёные дорожки, смешиваясь с обреченностью и неожиданной болезненной надеждой, о которой я боялась даже мечтать. Сейчас, здесь, среди этого стерильного белого холода и тихого шума медицинских приборов, кажется, что даже самая слабая искра веры может сгореть в одно мгновение, едва коснувшись жестокой реальности.

Мой взгляд снова возвращается к измученному лицу Шона, и внутри меня поднимается тихая волна благодарности за то, что он ещё жив, за то, что его сердце продолжает бороться, вопреки кошмарным обстоятельствам. И одновременно с этой благодарностью я ощущаю почти невыносимое чувство вины за то, что не смогла уберечь его от чудовищной ситуации.

Но даже сейчас, глядя на Шона, мысленно я уже не здесь, а рядом с братом, где бы он ни был. Сердце отчаянно тянется к Эрику, словно пытаясь преодолеть пропасть из расстояния, боли и неизвестности, разделяющую нас.

— Расскажи мне всё, что ты знаешь об Эрике, — поднимая взгляд на Харпера, непреклонным тоном требую я.