Глава 20

Кайлер Харпер

Настоящее время

Вся моя жизнь — череда чужих решений. Я монстр по рождению и оружие по назначению. Но родиться монстром — далеко не самое страшное, что может случиться с тем, кто всю жизнь считал себя человеком. Настоящий ужас приходит тогда, когда осознаёшь, что твоё существование — всего лишь досадная погрешность в чужом эксперименте. Ты лишь ненужное переходное звено в цепи эволюции, предназначенное для того, чтобы кто-то другой смог достичь совершенства.

Этим совершенством стал Аристей — абсолютный хищник, существо, стоящее над всеми известными формами жизни. В основе его сознания — чистая и безжалостная логика, недоступная ни одному, даже самому одаренному человеческому уму. Он виртуозно играет судьбами, просчитывая каждый шаг с холодной точностью. Люди для него — пешки на шахматной доске, и я — лишь одна из этих фигур.

Да, я сильнее и опаснее многих и это выгодно отличает меня от человека, но даже мой разум не обладает такой мощью, как у Аристея. Я гибрид, балансирующий между человеческим сознанием и звериными инстинктами, контролировать которые становится всё труднее.

Безусловно, все это началось не сейчас, а в тот далекий день, когда во время боевой операции на материке генерал Одинцов приказал открыть огонь по скоплению мутантов, среди которых оказались моя мать и я…

В памяти отчетливо всплывает ее крик, широко распахнутые глаза с застывшим отблеском жизни. Она умерла мгновенно, а я остался один среди огня, разорванных тел и ужаса войны.

Затем были бесконечная, мучительно долгая дорога по морю на военном корабле и многолетняя ложь, в окружении которой я жил и всему беспрекословно верил, хотя даже Ариадна усомнилась, совершенно не помня ничего о том, что с нами обоими сделали.

Генерал забрал меня не ради спасения, а из холодного научного интереса. Его волновал лишь один вопрос: почему шершни не тронули женщину и ребёнка? С этого момента моя жизнь превратилась в череду бесконечных экспериментов, анализов и тренировок в лабораториях Полигона. Меня изучали как объект, видя во мне лишь уникальный генетический материал.

Позже был «Тритон» и президентская программа по манипулированию сознанием. Президент Дерби тоже считал меня марионеткой, не подозревая, насколько близко подпускает опасного монстра к собственной дочери. Он потерял чувство меры в своей одержимости победой.

После возвращения на Полигон началась моя военная карьера под жёстким руководством Одинцова. Я подчинялся ему без вопросов, вновь став инструментом в чужих руках. Сражения, победы, поражения, — казалось, я нашёл свой путь. Но это была иллюзия. Всё изменилось, когда Аристей открыл мне глаза на неприглядную истину: я — промежуточный этап эксперимента, не более того.

Стоя в полумраке медицинского отсека, я задумчиво наблюдаю за неподвижной Ариадной Дерби сквозь толстое стекло. Вернувшееся воспоминание о нашей связи стало моим личным потрясением, гораздо более глубоким, чем любые потери на поле боя. Я чувствую иррациональное желание защитить её, но понимаю, что это лишь закономерный итог новой формы манипуляции, контроль, сменивший хозяина.

За последние сутки Ари выдержала слишком многое. Её яростное сопротивление и отчаянное нежелание сдаваться говорят о невероятной силе, — именно это необходимо Аристею. Она — ключевая часть его замысла, носитель уникального генетического кода, необходимого для завершения вирусной мутации. При этом Ариадна должна принять вирус добровольно. Я не знаю всех деталей задумки Аристея, тот тщательно дозирует информацию. Но точно понимаю, что произойдёт с Ари, если она покорится: её сознание будет уничтожено, а тело станет сосудом для создания нового, идеального существа. И как бы мне ни хотелось возложить всю ответственность на Аристея, реальность не дает забыть главного, — именно я привёл Ариадну в его ловушку, пожертвовав десятками жизней тех, кто когда-то считал меня своим командиром.

Именно я не остановил заражённого Шона Ховарда, позволив ему приблизиться к ней, хотя заранее знал, для чего его жизнеспособность поддерживалась Аристеем. Мальчишка выполнил функцию идеального инструмента, чтобы спровоцировать иммунный ответ Ариадны и проверить пределы сопротивления её организма вирусу.

— Если тебе так проще, то можешь винить во всем меня, — пронизывающий сознание ледяным презрением голос Аристея звучит в моей голове. — Я твой отец, а ты мой покорный сын, и если я приказываю, то у тебя нет другого варианта, кроме как подчиниться. Этим ты руководствовался? Да? — он раскатисто смеется, заставляя меня до скрежета зубов стиснуть челюсть. — Но не обольщайся, Кай. Ты сознательно отдал мне самое дорогое, что у тебя было, мой мальчик.

— Ты сделал меня чудовищем, которому отведена роль уничтожать всё на своём пути, — так же мысленно отвечаю я, сжимая при этом кулаки.

— Нет, Кай, ты им родился. Я просто научил тебя с этим жить. — Спокойно парирует Аристей. — И ты отлично знал, что делаешь, когда позволил Шону её заразить.

— Ты мог использовать кого угодно, но выбрал именно его, чтобы заставить Ари испытать еще большее горе, — с трудом сдерживая гнев, отвечаю я.

— Разумеется, — невозмутимо соглашается он. — Стресс, боль, утрата близкого человека — всё это ослабляет иммунную защиту. Чем глубже рана, тем уязвимее становится организм. Мне нужно было убедиться, что иммунитет Ариадны способен адаптироваться к агрессивному штамму инфекции, отследить баланс между сопротивлением и поражением, чтобы вирус мутировал именно так, как я задумал. Ховард идеально подходил на роль спускового механизма для этого процесса.

— Где парень сейчас? Почему мой доступ в его бокс заблокирован? — сухо спрашиваю я, не сводя взгляда с неподвижной девушки, погруженной в крепкий искусственный сон. Темные волосы беспорядочно рассыпаны по подушке, бледное лицо выглядит призрачно хрупким, вызывая щемящее чувство где-то глубоко внутри.

Аристей выдерживает паузу, словно раздумывая, какую часть истины мне можно открыть. Если хочу выяснить хоть что-то, нужно давить на него сильнее. Чем дольше он размышляет, тем виртуознее будет ложь.

— Я видел реакцию Ховарда, и она была нестандартной для первичной фазы мутации. Сначала он впал в агрессию, но затем на несколько секунд вернул контроль. Шон явно сохранил фрагменты личности. Его случай необходимо тщательно изучить. Если ты убьешь мальчишку…

— Он жив. Пока, — снова раздается в голове звучащий с подчеркнутым равнодушием голос Аристея. — Его организм ведёт себя совершенно непредсказуемо. Мы не знаем, к чему это приведёт, а ты слишком нестабилен, чтобы допустить тебя до исследований.

— Нестабилен? — переспрашиваю я с горькой иронией. — Ты боишься, что я пойму то, в чем ты уже почти не сомневаешься?

— И в чем, по-твоему, я не сомневаюсь?

— Есть вероятность, что кровь Ариадны, попавшая в организм Ховарда, могла вступить во взаимодействие с вирусом так, как никто из нас изначально и не предполагал, — отвечаю я, четко транслируя мысль, которая уже оформилась в моей голове. — Ты ведь сам сказал, её организм уникален. Никто раньше не проверял, как её ДНК, особенно в состоянии сильнейшего стресса и в непосредственной близости к тебе, повлияет на зараженного человека, уже в стадии мутации.

Пауза со стороны Аристея затягивается, и в ней я отчётливо чувствую его нарастающее раздражение.

— Парень находится в изоляции. Ученые активно решают эту задачу.

— Ты не контролируешь процесс, — не удерживаюсь я от насмешки. — У тебя нет ответа, какого вида создание сейчас рождается в лаборатории.

— Пока нет, — бесстрастно отвечает Аристей. — Но это временное неудобство. Ответ будет найден, и до этого момента ты не приблизишься к его боксу.

— Я хочу взглянуть на результаты…

— Нет, — его голос становится острым, резким и не терпящим возражений, вызывая вспышку боли в висках. — И не забывай: никакого личного контакта с Ариадной, пока она не восстановится полностью.

— Я не прикасался к ней, — отвечаю сдержанно и ровно.

— Нет, не прикасался, но думаешь о ней чаще, чем позволено. В твоём состоянии даже это недопустимо.

— Я контролирую себя.

— Правда? В таком случае докажи это. Встречай гостей. Они почти прибыли. Среди них будет брат Ариадны, и вот что я хочу: ты лично проследишь за тем, чтобы его доставили ко мне живым и невредимым. Поработай на совесть, мой мальчик, и постарайся меня не разочаровать.

Аристей наконец-то убирается из моей головы, оставив после себя ощущение ледяной пустоты и мерзкое послевкусие, от которых хочется избавиться любой ценой. Я долго смотрю на спящую Ариадну, остро осознавая неизбежность своей роли в её судьбе. Но где-то на краю моего сознания, там, куда не способен пробиться даже Аристей, зарождается мысль, холодная и чёткая, как отточенный клинок. Возможно, мне не по силам вырваться из-под его контроля, но я буду ждать подходящего момента, чтобы хотя бы попытаться. Терпение — моё единственное оружие.

Последний раз взглянув на девушку, уверенно поворачиваюсь к выходу. Игра продолжается. Ставки высоки, но я не собираюсь проигрывать.

Я ещё не сделал свой ход.

Чётко следуя приказу Аристея, направляюсь к перрону, куда вскоре прибудет поезд с Эриком Дерби. Туннель впереди залит холодным искусственным светом, шаги гулко разносятся в пустоте. Когда-то за моей спиной стояли солдаты, верившие в своего командира и готовые по его приказу идти на смерть. Теперь следом движется бесшумная стая мутантов, не ведающих, что такое страх и сомнения.

Они идут ровным строем, открыто и уверенно. Это их территория, а я тот, кого они признали лидером. Моё сознание напрямую связано с каждым существом, эта связь ощутимее прежней, человеческой: ясная, холодная, инстинктивная.

Аристей управляет мутантами, транслируя свою волю единым мысленным импульсом, как гигантский биологический передатчик. Но я не просто исполнитель его приказов. Я — его сын, наследник, в структуре клеток которого встроен идентичный ему генетический материал, и потому нахожусь в особой точке этой иерархии. Мой разум представляет собой автономную точку доступа, способную транслировать и модифицировать команды независимо от центрального источника.

Недавний инцидент на перроне стал для меня важным открытием. Когда Аристей отвлёкся на ракетные удары по Улью, его контроль над мутантами на миг исчез, погружая стаю в хаос и растерянность. Они замерли, затем начали атаковать, лишившись управляющего сигнала. Тогда я впервые инстинктивно потянулся к ним своим сознанием, ощутив, как мысленный импульс проходит сквозь моё тело и устанавливает прямую связь с их разумом. Сначала контроль давался тяжело, но спустя короткий отрезок времени стая все же подчинилась моему приказу. По удачному стечению обстоятельств это случилось за считаные секунды до того, как Аристей восстановил прерванный им ранее сигнал. Он ничего не заметил, а я осознал весь масштаб собственной силы, искусственно подавляемой моим биологическим отцом.

Раньше, во время боевых операций на материке, я сражался плечом к плечу со своими бойцами против мутантов. Тогда я не понимал, почему шершни атакуют меня с меньшей яростью, чем остальных солдат. Руководство списывало мои успехи на тактические навыки и боевую подготовку. Истина оказалась иной: мутанты воспринимали меня одновременно и как врага, и как существо своей стаи. Они были не способны осознать мою двойственность, но именно она давала мне преимущество. Я пользовался этим, даже не подозревая о причинах.

Теперь я полностью осознаю свою природу и возможности. Остановившись, концентрируюсь и отдаю короткую команду:

«Стоять».

Шершни мгновенно замирают, ожидая следующего сигнала. Спустя секунду мысленно отпускаю их, и мутанты вновь приходят в движение. Это знание таит в себе угрозу и манит одновременно.

Аристей уверен, что контролирует меня и знает пределы моих способностей.

Он ошибается.

Перед выходом на перрон я медленно оборачиваюсь, бросая взор на стаю мутантов. Хищные взгляды сфокусированы на мне, ожидая приказа с первобытной покорностью. Их готовые ринуться в бой по одному моему слову тела напряжены и неподвижны.

Внезапно окружающее пространство туннеля заполняется низким гулом. Сначала едва ощутимая вибрация проникает сквозь толщу каменных стен, постепенно набирая силу и превращаясь в мощный, сотрясающий все вокруг рокот. Металлическая платформа вздрагивает под моими ногами, резонируя нарастающей мощью приближающегося состава. Сквозь темноту прорываются первые вспышки света, отражаясь от полированных рельсов и прорезая густой мрак ослепительными бликами.

Громоподобный рёв двигателя достигает кульминации, и из непроглядной тьмы стремительно появляется ультрасовременный поезд на ядерной тяге. Белоснежные вагоны обтекаемой формы стремительно мчатся вперед, словно пуля, выпущенная из ствола пистолета. Идеально ровные глянцевые поверхности окружает ледяной ореол яркой подсветки, превращающий движение состава в сюрреалистичное зрелище из другого мира.

Поезд резко сбрасывает скорость, тормоза пронзительно визжат, и пространство прорезает резкий металлический скрежет, разносясь гулким эхом по каменным сводам. Мутанты инстинктивно пригибаются, обнажая острые зубы, и напрягают мышцы, готовясь к прыжку.

«Ждать», — коротко и уверенно транслирую я.

Шершни мгновенно успокаиваются, замирая в образцовом послушании. Состав останавливается с резким рывком, его окутывают клубы густого пара, похожего на плотный, почти непроницаемый туман. Платформа замирает в абсолютной давящей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием остывающего металла и тихим шипением сбрасываемого давления.

Передо мной беззвучно раскрываются двери вагона, заливая перрон тусклым светом. Оставив позади свою стаю, я делаю шаг вперёд и поднимаюсь внутрь. Стерильная атмосфера салона, холодный матовый металл стен и мягкий гул внутренних систем встречают меня знакомой, почти раздражающей безупречностью.

Я целенаправленно продвигаюсь вперед, безошибочно ориентируясь и беспрепятственно проходя сквозь разные отсеки поезда. Совсем скоро нахожу искомый вагон, где царит почти лабораторный порядок: свет ярче, холоднее, резче очерчивает каждую деталь. Стены покрыты отражающими мягкое сияние встроенных диодов гладкими панелями, создавая ощущение, что я нахожусь в тщательно продуманной и изолированной медицинской зоне.

Моё внимание сразу привлекают многочисленные камеры наблюдения, почти незаметные и встроенные по периметру, не выбиваясь из общей окружающей концепции. Красные огоньки индикаторов едва поблескивают, фиксируя каждое движение, каждый мой шаг и жест. Герметичные перегородки с тяжёлыми бронированными створками, составляющие единую конструкцию с полом и потолком, выглядят не просто дополнительной мерой безопасности, а последним рубежом защиты на случай малейшей попытки побега или диверсии. Всё предусмотрено до мельчайших деталей, здесь нет места случайности или человеческой ошибке.

Вдоль стен по обе стороны вагона расположены интегрированные в специальные ниши капсулы, в которых сейчас находятся бойцы. Все они неподвижны и погружены в глубокий сон. Датчики ровно мигают, давая понять, что состояние пассажиров стабильно, и наводя на мысль: каждая их жизненная функция подчинена строгому следованию алгоритма Аристея.

Я внимательно осматриваю каждого пленника. Аристей назвал их «гостями», но прав и свобод у них не больше, чем у тех, кому он иногда позволяет сидеть за своим столом. Когда-то эти люди доверили Элиану Демори власть, считая его временным инструментом в своих политических интригах. Они были уверены, что смогут свергнуть его так же быстро, как и возвели на вершину власти, но слишком поздно поняли, какого монстра собственноручно выпустили на волю.

Мир, которым они так стремились управлять, был уничтожен и съеден заживо, оставив после себя лишь бескрайние пустоши, превратившиеся в арену для безжалостной игры Аристея. Всех, кто помогал ему строить империю страха и подчинения, он обрёк на жизнь в подземелье, лишив их не только власти, но и права на надежду. Они уже давно мертвы, хоть и продолжают дышать. Теперь единственным выходом для этих глупых людишек, некогда правящих целыми континентами, является смерть, потому что «гнёзда» Аристея не отпускают никого: ни героев, ни предателей, ни тем более тех, кто осмелился считать себя выше его власти.

Мой взгляд медленно скользит дальше, задерживаясь на двух лицах солдат, которые не вызывают во мне ни единого воспоминания. Очередные безымянные фигуры в игре Аристея, незнакомцы, появившиеся слишком поздно, чтобы заслужить хотя бы отголоски моей жалости.

Но следующие… К ним у меня совсем иное отношение.

В капсуле слева Зак Эванс. Совсем недавно он безусловно и слепо мне доверял, не догадываясь, кто на самом деле стоит перед ним в облике майора Харпера. Программа «Тритон» наглухо запечатала его разум, внедрила в самые глубокие слои подсознания абсолютное незыблемое подчинение моим приказам, заложив образ старшего наставника экспериментальной группы. И я могу только догадываться, как он отреагирует на мое присутствие теперь.

Рядом с Эвансом капсулы Дилана Пирса и Кассандры Грейсон, последних выживших инициаров из группы Ариадны. Я отчетливо помню каждого из них, как будто только вчера стоял перед ними в тренировочном зале «Тритона». Помню их бесстрашные взгляды, уверенность в собственных силах, искреннюю веру в правоту своего дела.

Теона Фокс, Финн Лиамс, Юлин Ши — ушли первыми, так и не успев понять, в какой безжалостный механизм их втянули.

Шон Ховард — практически живой труп, застывший в мучительной агонии мутации. И несмотря на то, что он люто бесил меня с первого дня тренировок, я не желал ему подобной участи.

Амара Лароссо погибла вместе с основным отрядом Эрика Дерби. После всего, что ей довелось пережить и не сломаться, — это была бессмысленная и жестокая смерть, но Аристей не знает пощады и стирает с лица земли всех, кто приходит с огнем на его территорию.

Это правило, установленное им как Хозяином Пустоши. Его право, его закон.

Но не мой.

Я имею полное заслуженное право на искреннюю скорбь по тем, чьи стертые жизни навсегда останутся для меня раной, которая не затянется со временем. Я вложил в каждого из этих вчерашних детей слишком много своих сил, знаний и энергии, чтобы теперь отмахнуться от их гибели, словно от неизбежных военных потерь. Они не заслужили такого финала, и я никогда не избавлюсь от груза ответственности за то, что не смог его предотвратить.

Непроизвольно замираю, остановив взгляд на еще одной капсуле, и удивленно вскидываю бровь, узнав в лежащей внутри молодой женщине Элину Грант. Не скажу, что безумно рад встрече с ней, но она может оказаться мне полезной. Ее навыки и опыт я никогда не ставил под сомнение, а все остальное, что между нами было, больше не имеет никакого значения. Элина была удобной ненавязчивой любовницей и отличным ученым, — не более того. Сейчас вопрос лишь в том, чью сторону она займёт, поняв, насколько изменилась расстановка сил.

Продвигаясь дальше к центру вагона, я наконец дохожу до капсулы, в которой размещён сам Эрик Дерби. Его тело зафиксировано креплениями, лицо застыло в выражении непримиримого упрямства, хорошо знакомого мне по Ариадне. Кажется, что даже сейчас, в бессознательном состоянии, он пытается сопротивляться.

Невозможно не заметить, как наследник президента повзрослел. Юный бунтарь исчез, теперь передо мной взрослый суровый мужчина, который выглядит совершенно иначе, чем в нашу последнюю встречу, когда мне едва стукнуло пятнадцать, а ему — немногим меньше двадцати.

— Ну здравствуй, лейтенант. — Вслух приветствую спящего гостя. — Помнишь, как восемь лет назад я заявил тебе, что стану лучшим командиром, чем ты? — тихо продолжаю я, пристально изучая его черты и жалея, что не могу проникнуть в его сознание, узнать, какие мысли и воспоминания владеют им в глубоком сне. Эта территория закрыта даже для Аристея, не говоря уже обо мне. — Даже не знаю, удалось ли мне… Но думаю, финал этой битвы рассудит нас.

Криво усмехнувшись, я продолжаю рассматривать брата Ариадны, отчетливо понимая, насколько неумолимо наши судьбы стремятся к решающей точке. А ведь я предупреждал Ари, что мы из разных миров и общего будущего у нас нет… Правда, в тот момент я даже представить не мог, как непримиримо и страшно разойдутся пути этих миров.

Протянув руку, я активирую систему, и панель управления вспыхивает ненавязчивым голубоватым сиянием. Веки Эрика начинают дрожать, дыхание становится глубже, мышцы напряжённо вздрагивают, словно он ведет борьбу с невидимыми путами сна.

Жду его пробуждения в полной тишине, не сводя взгляда с капсулы, зная, что сейчас начнётся самая сложная часть. Я уже видел, как ломались сильнейшие, как надежда постепенно исчезала из глаз самых стойких бойцов. Но я уверен, что этот момент не вызовет во мне ни капли удовлетворения, а лишь усталость и горечь от того, какой ценой оплачена эта встреча.

Наконец глаза Эрика медленно открываются. Сначала его взгляд кажется мутным и бессмысленным, но уже через секунду в нём вспыхивает узнавание, мгновенно сменяющееся яростью. Он резко дёргается, пытаясь освободиться от сковывающих его ремней, но система креплений надежна, продумана до мелочей. Его попытки тщетны.

— Харпер… — угрожающе хрипит он. — Что… происходит? Где остальные?

— Они здесь, неподалёку, — спокойно отвечаю я, внимательно наблюдая за его реакцией и контролируя собственное выражение лица, чтобы не выдать внутреннего напряжения. — Живы и в безопасности. Пока.

Эрик сжимает зубы, пронзая меня ненавидящим взглядом:

— Пока? Это угроза?

— Нет, — качаю головой. — Просто констатация факта. Их дальнейшая судьба будет зависеть от тебя. И от Ариадны.

При упоминании сестры его взгляд моментально становится жестче, в глазах вспыхивает гнев.

— Ари… — глухо произносит он. — Что вы с ней сделали?

Я выдерживаю паузу, чувствуя, как внутри меня закипает знакомый коктейль из вины, сожаления и неизбежности, а затем негромко отвечаю:

— Ничего необратимого. Она жива, если ты об этом.

Эрик яростно дергается вновь. Даже сейчас, загнанный в ловушку и беспомощный, он не теряет ни капли своего несгибаемого достоинства и боевого духа. Именно таким я помню его с нашего последнего разговора много лет назад — гордым, упертым и непреклонным. С тех пор он не изменился, разве что стал сильнее, опаснее и умнее.

Но я тоже стал другим. Совсем другим. И мне предстоит убедить его сделать единственный правильный выбор.

— Послушай, Эрик, — начинаю я, удерживая его взгляд. — Я не прошу тебя доверять мне. Ты имеешь право ненавидеть меня, считать предателем и врагом, но сейчас речь не о нас с тобой.

— О чём тогда? — резко бросает он, скрипя зубами от бессилия.

— О ней, — твердо отвечаю я, позволяя словам повиснуть в наэлектризованной тишине. — О твоей сестре. Она единственная, кто может спасти человечество. Точнее то, что от вас осталось. Твой вид балансирует на краю пропасти, и ты с пятью бойцами точно не в силах остановить истребление. У тебя же есть семья? Дети? — намеренно бью в самое больное, замечая, как его взгляд застилает испепеляющая жажда убийства, — моего убийства.

— Мой вид? А ты, мать твою, кем себя возомнил? — с презрением выплевывает он.

На секунду прикрыв глаза, я пробуждаю в себе всю ярость и злость, на которые способен, запуская внешнюю трансформацию, способную продемонстрировать Эрику Дерби мое истинное лицо. И когда снова смотрю на него, он ошеломленно замирает, растеряв весь свой боевой запал.

— Такого ответа достаточно, или всё ещё требуются пояснения? — сдержанно спрашиваю я, восстанавливая полный контроль над собой. Это не так-то просто, и именно эту грань нестабильности имел в виду Аристей. Но сейчас риск оправдан, — Дерби должен увидеть реальность воочию, чтобы осознать серьёзность ситуации.

— Ты такая же тварь, как он, — выдыхает Эрик, быстро возвращая самообладание и сжимая кулаки в бессильной ярости.

— Не совсем, я его плоть и кровь, но Аристей хочет большего. Того, что ему может дать только твоя сестра.

— Никогда! Слышишь? — рычит Эрик, снова яростно дёргаясь в крепких путах. — Никогда этому не бывать!

— Громкие фразы и заявления хороши для мотивации солдат перед боем, — качнув головой, равнодушно парирую я. — Твоя война подошла к логическому завершению. Именно здесь и сейчас. Ты можешь признать поражение и приговорить к смерти всех, кто верил тебе. Или можешь продолжить служить Аристею, как делал это много лет подряд…

— Я не служи…

— Не надо мне ничего доказывать, — перебиваю его, подняв ладонь в примирительном жесте. — Я знаю все, что ты скажешь. И верю, что твои действия были направлены исключительно на благо людей и во имя будущих побед. А жертвы… Они неизбежны, мы оба это знаем. Никто не обвинит тебя в том, что ты выбрал сотрудничество с врагом.

— Сотрудничество? Это рабство. — С нескрываемым отвращением в голосе цедит Эрик.

— Скажи, хоть раз за эти годы Аристей нарушил свои обязательства? — спокойно спрашиваю я, заметив, как исказилось лицо Дерби. — Последние события не в счет. Давай будем считать эпизод с Ариадной и ликвидацией Улья вынужденной мерой. Твой отец, генерал Полигона, да и ты сам много лет вынашивали план по уничтожению Аристея. Разве нет? Поправь, если я где-то не прав. А на войне, как известно, все стороны имеют право защищаться.

— Верни мне Ариадну, и я подумаю о мире, — сквозь стиснутые зубы произносит Дерби, и в его голосе звучат опасные стальные нотки.

— Ты не в том положении, чтобы требовать, — мягко ухмыляюсь я, окинув его выразительным, почти сочувственным взглядом. — Подумай о своей красавице жене и сыновьях. Жители анклавов и плавучих островов хотят лишь спасения и стабильного будущего. Если включишь голову и пойдёшь на сделку, Аристей позволит им жить. Но твоя сестра… Ариадна останется с нами. Другого варианта, боюсь, я предложить тебе не могу.

Я вижу, как в его глазах ведут борьбу ярость и отчаяние, а следом вспыхивает холодная решимость, характерная для человека, готового идти до конца.

— Ты думаешь, я соглашусь на сделку с дьяволом? — с презрением цедит он. — С тобой или с ним, — не имеет значения. Можешь убить меня, Харпер, но предателем я не стану.

Я смотрю в его глаза и вижу в них отражение себя, — всё, что было потеряно, и всё, что ещё можно попытаться спасти.

— Ты не поймёшь, Эрик, но я делаю это ради неё.

— Нет, Харпер, — он с вызовом качает головой. — Ты делаешь это только ради себя.

Я молчу, даже не пытаясь возражать, ведь в глубине своей души знаю, что он прав. Но выбор уже сделан, и пути назад нет. Ни для меня, ни для него, ни для Ариадны. Потому что именно сейчас мы подошли к моменту, к которому нас всех вели с самого начала. И от него зависит, кому суждено выжить.

Я выдерживаю паузу, давая ему осознать серьёзность ситуации, а затем холодно и чётко продолжаю затянувшиеся переговоры:

— Аристею твоя сестра нужна больше, чем кто-либо другой. Он должен завершить то, что начал, и не отступит, пока не добьется результата. Сопротивление бессмысленно и убийственно. Лишь приняв неизбежное, мы можем рассчитывать на возможное спасение и возрождение нашей действительности.

Дерби прожигает презрительным взглядом мое лицо, пытаясь понять, что именно я пытаюсь до него донести.

— Что конкретно Аристей собирается завершить? — медленно произносит он, задумчиво сузив глаза. — И какая роль в этом отведена моей сестре?

Взгляд Эрика вдруг становится острым, пытливым, и я понимаю: мои слова он воспринимает в нужном мне ключе, и совсем не так, как Аристей, чьё присутствие ощущается где-то на периферии сознания.

— Ей придётся добровольно принять его условие.

— Добровольно, — повторяет Эрик, выделяя слово с неприкрытым сарказмом. Его губы кривятся в сардонической усмешке. — Ты сам-то веришь в то, что говоришь?

— А моё мнение сейчас что-то меняет? — бесстрастно отвечаю я, сохраняя маску ледяного спокойствия. — Скажу лишь, что роль Ариадны предопределена задолго до того, как мы оказались здесь.

— Значит, никаких шансов? — с горечью произносит Эрик, внимательно следя за каждым моим движением.

— Шанс есть всегда, — спокойно отзываюсь я, выдерживая его тяжёлый взгляд. — Но не всегда он выглядит так, как нам хотелось бы. Иногда — это шанс обнять близкого человека, которого не видел почти десять лет… Иногда — бессмысленная смерть.

Чувствуя нарастающее давление Аристея на мое сознание, в котором звучит явное требование завершить разговор, я непроизвольно отступаю назад. На миг встречаю взгляд Эрика и понимаю, что он окончательно нащупал ту единственную соломинку, за которую ему нужно ухватиться.

— Каким будет твое решение, Эрик Дерби?

Он сводит брови, изучая меня с задумчивым выражением на лице и каленой сталью в глазах. Сейчас в его взгляде больше, чем просто ненависть, — в нём читается осторожная, почти болезненная надежда. Но прежде чем Эрик успевает ответить, в моей голове вновь раздается ледяной голос Аристея, жёсткий и не терпящий сомнений:

«Не разочаруй меня, Кайлер».

— Никогда, — беззвучно отзываюсь я, ощущая, как пронизывающий холод чужой воли медленно стягивает мысли в тугой узел подчинения. — Никогда…

Однако там, в глубине моего разума, куда не способен проникнуть ни один приказ Аристея, пронзительно пульсируют совсем другие слова — острые, горячие, подобные отблеску огня на клинке, на время спрятанном в рукаве убийцы:

«Ещё посмотрим…»