Глава 13

— Давайте зеркало. — Контрабандист щёлкнул пальцами, и коренастый с перебитым носом ушёл за перегородку.

Послышался скрип, стук колёсиков по каменному полу, и через несколько секунд он выкатил из-за перегородки зеркало.

Ростовое, на тяжёлой деревянной подставке с четырьмя колёсиками, целиком укрытое плотной серой тканью. Высотой мне по плечо, широкое, массивное. Даже в закрытом виде от него исходило ощущение чего-то неправильного, а также отчетливый след маны.

Контрабандист кивнул на зеркало и заговорил тем же ровным, деловым тоном:

— Зеркало Памяти. Запрещённый артефакт. За хранение полагается каторга, так что вы понимаете, насколько серьёзно я рискую, просто показывая его. Любой, кто посмотрит в это зеркало, теряет память о последних нескольких днях. Грубая очистка, без выбора. Дыра в памяти очевидна, но восстановить стёртое невозможно.

Описывал он только товар, и в его голосе не было ни хвастовства, ни драматизма.

Часы вздрогнули, Лавка хотела что-то сказать, но я усилием воли подавил ее сообщение. Сейчас мне было не до того.

— И вы хотите, чтобы я его купил? — спросил я.

— Да. В уплату стоимости трав, а также в качестве компенсацию морального ущерба.

— Ясно. Что вы хотите за него? — спросил я.

— Семьдесят тысяч. Справедливая цена за артефакт такой мощности и такого уровня запрета.

— Семьдесят тысяч за предмет, хранение которого наказывается каторгой? Вы предлагаете мне купить себе проблему, а не товар.

— Я предлагаю вам закрыть долг вашего работника и получить артефакт.

— Артефакт, который я не могу ни продать, ни показать, ни использовать без риска каторги. Его рыночная цена равна нулю, потому что рынка для него нет.

Реальная ценность этой вещи для покупателя определяется только одним: сколько покупатель готов заплатить, чтобы от неё избавиться. Пятьдесят тысяч.

— Шестьдесят.

— Пятьдесят. У меня нет шестидесяти, и я не стану занимать.

Контрабандист посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом перевёл глаза на Сему, стоявшего рядом с каменным лицом, и обратно.

— Пётр Алексеевич, — негромко сказал Сема, — может, не надо?

— Сема, — ответил я, не отводя взгляда от контрабандиста, — стой и молчи.

Контрабандист чуть приподнял брови, помолчал и кивнул.

— Пятьдесят. И долг будет закрыт, — выдал он.

— Деньги не при мне, я такие суммы в кармане не ношу, — сказал я. — Нужно сходить в лавку.

Контрабандист откинулся на стуле и сцепил пальцы.

— Разумеется. Но кто-то останется здесь.

— Я останусь, — сразу сказал Сема.

Контрабандист посмотрел на Асю и произнёс:

— И девушка.

— Нет. Девушка идёт со мной, — обозначил я.

— Воронов, мне нужна гарантия, что вы вернётесь.

— Мой работник, ради которого я пришел к вам и ради которого покупаю запрещенный артефакт, остаётся у вас в качестве гарантии. Этого достаточно. Уверен, вы это понимаете. Девушка идёт со мной.

Контрабандист смотрел на меня несколько секунд, потом кивнул.

— Через час жду вас с деньгами.

Мы вышли через арку, пересекли двор и свернули на улицу. Когда мы отошли на два квартала и я убедился, что за нами никто не идёт, я достал часы и открыл крышку.

[Он забыл упомянуть, что Зеркало стирает память только в одном случае: если человек смотрит своему отражению в глаза. Именно себе в глаза, милый. Если смотреть на своё отражение, но ниже лица, на грудь, на руки, на что угодно кроме глаз, ничего не происходит. И я почти уверена, что он этого не знает, потому что такие тонкости в целом известны очень немногим.]

Я закрыл крышку и посмотрел на Асю, которая шла рядом. Пересказал ей слова Лавки.

— Мы ведь как-то это используем? — с нажимом и надеждой спросила она. — Мы ведь не отдадим им деньги просто так?

— Ни в коем случае, — покачал я головой. — План будет такой…

* * *

Контрабандист ждал в том же положении: за столом, руки сложены, выражение лица спокойное. Сема стоял у стены, целый и невредимый; увидев нас, он чуть расслабил плечи.

— Деньги, — потребовал контрабандист.

Я достал пачку купюр и положил на стол.

— Пересчитайте, — сказал я.

Контрабандист пересчитал, не торопясь, купюра за купюрой, кивнул и убрал деньги в ящик стола.

— Зеркало ваше, Воронов. Долг Семёна закрыт, — обозначил он.

Я подошёл к зеркалу, стоявшему в углу, и откатил его на колёсиках ближе к двери, подальше от контрабандиста и его людей, не снимая ткани. По пути я остановился рядом с Семой, хлопнул его по плечу и, поправляя ему ворот рубашки, вложил ему в нагрудный карман часы. Жест занял секунду, и контрабандист, занятый пересчётом, его не заметил.

Я отошёл к зеркалу и повернулся к контрабандисту.

— Долг закрыт, — повторил я, словно проговаривая для себя. — Пятьдесят тысяч за зеркало, которое нельзя продать. Плюс семь тысяч штрафа за Сему. Итого пятьдесят семь тысяч за два дня. Неплохой убыток.

Контрабандист смотрел на меня, ожидая продолжения. Я вздохнул, качая головой, и заговорил, делая вид, что думаю вслух и не вполне контролирую, что говорю. При этом я подошел к Зеркалу, слегка приподнял ткань, посмотрел на его заднюю сторону.

— Я слышал, что Имперская Палата выплачивает вознаграждение за сдачу запрещённых артефактов. Если принести зеркало к ним, можно компенсировать хотя бы часть. Правда, это означает объяснять, откуда оно у меня, а объяснения такого рода обычно заканчиваются долгими и неприятными разговорами. Или если Зеркало у меня найдут в лавке. Выкидывать тоже не хочется. Артефакты такого уровня обычно не теряют своих свойств полностью, даже если их разломать, да и ломаются они с трудом. Если от осколков зеркала люди начнут терять память, начнется расследование. Может быть, в реку его выкинуть? А если это кто-то заметит? Могут начать задавать вопросы, и опять же я окажусь в допросной…

Я украткой глянул на контрабандиста. Он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло напряжение.

— Я слышал от знающих людей, — продолжил я тем же задумчивым тоном, — что при серьёзных допросах в правительственных структурах применяет артефакт, под действием которого невозможно лгать. Если когда-нибудь меня допросят всерьёз, промолчать не получится при всём желании. Я не хочу проблем ни для себя, ни для Семы, ни для кого-либо ещё… хм…

Я снова приподнял ткань, на этот раз с лицевой стороны, зная от лавки, что это будет безопасно, словно прикидывая, стоит ли оно хлопот. Контрабандист переглянулся с коренастым, потом с парнем у двери, быстро и почти незаметно, но я это заметил краем глаза.

— Воронов, — сказал контрабандист после паузы. — У меня есть предложение.

— Слушаю.

— Зеркало у вас. Вы знаете, что оно делает. Если вы все трое посмотрите в него, вы потеряете память о последних днях. Не будете помнить ни меня, ни Семёнов долг, ни посылку, ни эту комнату. Я оставлю рядом записку с описанием: что это за предмет и что с ним делать. Вы прочитаете записку, отнесёте зеркало в Палату, получите вознаграждение. Но про нас ничего не расскажете. Все довольны, все в безопасности.

Я делал вид, что обдумываю, хотя всё было решено в тот момент, когда Лавка сообщила мне про ограничение зеркала.

Посмотрел на Асю: она стояла с нахмуренным лицом, играя сомнение безупречно. Посмотрел на Сему: он смотрел в пол, но карман, в котором лежали часы, едва заметно оттопыривался, и я знал, что Лавка уже передала ему инструкции.

— Это значит, что я потеряю несколько дней жизни, — сказал я.

— Небольшая цена за чистую совесть и спокойное продолжение этой самой жизни, — ответил контрабандист.

Я «подумал» ещё, потом нехотя кивнул.

— Хорошо. Но только при условии, что записка будет.

— Будет. Слово даю, — пообещал он.

— Ася?

Она вздохнула и провела рукой по лбу.

— Если другого выхода нет… — согласилась она.

— Сема?

Сема поднял голову, посмотрел на меня, потом на контрабандиста и кивнул молча.

Контрабандист встал из-за стола и подошёл к зеркалу. Его люди расступились, освобождая пространство. Зеркало стояло лицевой стороной к двери; мы расположились перед ним: я по центру, Ася слева, Сема справа. Контрабандист и двое сообщников встали позади зеркала.

— Когда я сниму ткань, — сказал контрабандист, — посмотрите в зеркало. Не закрывайте глаза, не отворачивайтесь, я замечу. Через несколько секунд я накину ткань обратно. Потом вы некоторое время будете дезориентированы. Это нормально.

— Понятно, — сказал я.

Контрабандист взялся за край ткани и сдёрнул ее одним быстрым движением.

Зеркало было старым, с потемневшей амальгамой и тяжёлой резной рамой. Поверхность слегка волнилась, и отражения в нём были чуть размытыми. Я увидел себя, Асю, Сему, полутёмное помещение за нашими спинами.

Я смотрел в зеркало, на свою грудь в отражении, на пуговицы пиджака, на карман, на что угодно, кроме собственных глаз. Периферийным зрением я видел, что Ася делает то же самое: взгляд направлен вниз, на своё отражение, но не на лицо.

Три секунды, четыре, и контрабандист накинул ткань обратно.

Я покачнулся, шагнул назад. Медленно моргнул, открыл рот, закрыл, повернул голову медленно, словно не понимая, где нахожусь.

— Что… — сказал я. — Где я?

Сейчас я выглядел растерянным, испуганным и потерянным, потому что именно это контрабандист хотел видеть.

Ася рядом со мной схватилась за голову обеими руками, глаза широко открыты, дыхание сбилось, голос дрожит.

— Что происходит? Пётр, что происходит? Я ничего не помню… — забормотала она.

Ася играла убедительно, и контрабандист, наблюдавший из-за зеркала, удовлетворённо кивнул.

Сема стоял справа от меня с каменным, неподвижным лицом. Он повернул голову, посмотрел на контрабандиста и произнёс:

— Я ничего не помню.

Произнёс ровно, плоско, без единой эмоции. Не человек, потерявший память, а человек, произносящий заученную фразу. Парень помоложе, скосил на Сему подозрительный взгляд, и я почувствовал, как внутри всё напряглось. Но контрабандист, похоже, был слишком доволен собственной идеей, чтобы замечать детали.

— Всё в порядке, — сказал он мягко. — Вы немного дезориентированы, это пройдёт. У вас небольшой провал в памяти, ничего страшного. Вот ваши вещи.

Он кивнул сообщникам и двинулся к выходу. Коренастый и парень пошли следом. Записку, разумеется, никто оставлять не собирался.

При этом они явно торопились: шаг быстрый, плечи напряжены. Они явно не хотели, чтобы мы запоминали их по второму кругу.

Они были уже у двери, когда я посмотрел на Асю, она посмотрела на меня, и мы синхронно шагнули в стороны от зеркала: Ася влево, я вправо. Сема, стоявший третьим, отступил назад.

Я сдёрнул ткань.

— Нет! — крикнул Сема.

Все трое обернулись на крик. Рефлекс: голос за спиной, резкий, громкий, и ты оборачиваешься раньше, чем успеваешь подумать. Они увидели зеркало, открытое, блестящее мутной амальгамой, и увидели свои отражения.

Контрабандист и коренастый смотрели прямо себе в глаза.

Контрабандист остановился на полушаге, лицо его на мгновение застыло, потом расслабилось и обмякло. Глаза стали пустыми, и он качнулся, опёрся о стену и сполз по ней на пол. Коренастый рядом с ним схватился за дверной косяк, затряс головой и начал озираться с тем же выражением, которое минуту назад изображал я, но раза в три более глубоким.

Парень стоял сбоку, у самого края дверного проёма. Поэтому зеркало он увидел под углом, и его отражение, похоже, не попало в нужный ракурс. Он понял, что произошло, и успел развернуться к двери, прежде чем Сема его достал.

Сема двигался быстро, гораздо быстрее, чем можно было ожидать от человека его размеров: два шага, рука на плечо, рывок назад, подсечка. Парень упал, и Сема прижал его коленом к спине, заломив руку. Парень дёрнулся, и Сема надавил чуть сильнее; дёргаться тот перестал.

Ася без лишних слов нашла на полках мотки бечёвки, и мы связали всех троих: контрабандиста и коренастого, сидевших на полу с пустыми глазами и не сопротивлявшихся, и парня, который дёргался, но перестал, когда Сема надавил чуть сильнее.

Парня я подвёл к зеркалу и поставил перед ним, придержав за плечи.

— Посмотри себе в глаза, — сказал я.

— Нет. Не буду.

— Посмотри. Или я отведу тебя к стражникам, и ты расскажешь им всё: про контрабандные травы, про зеркало, про посылки, про всю вашу операцию. Выбор за тобой.

Парень посмотрел, и тело его обмякло, голова качнулась, и он осел на пол рядом с остальными.

Я накинул ткань на зеркало, забрал из ящика стола свои пятьдесят тысяч, пересчитал и убрал в карман.

В ближайшее отделение стражи мы зашли втроём. Дорога заняла около четверти часа, с учетом того, что мы забрали зеркало с собой. Сема шёл впереди, толкая зеркало по брусчатке.

В отделении я описал ситуацию и со слов Семы стражники записали слегка подкорректированную историю.

Сема сказал, что контрабандист познакомился с ним в том трактире, где Сему повязали, и, угрожая тем, что подкинет запрещенку, приказал явиться к ним на базу. После того, как мы Сему освободили, он рассказал обо всем и мы пошли вместе, и контрабандист сразу предложил мне купить Зеркало, при этом явно рассчитывая тут же стереть нам воспоминания, однако я смог его переиграть благодаря знаниям артефактов.

По сути все было правдой, мы просто умолчали о контрабандных травах. И после того, как отправленные на адрес базы патрульные вернулись с тремя связанными и уже более-менее пришедшими в себя контрабандистами, нас без особых проблем отпустили, просто записав адрес лавки на всякий случай.

За передачу Зеркала официальным инстанциям вроде как полагалось вознаграждение, но про это я не особо думал. Главное было, что все закончилось хорошо: хорошие ребята сохранили деньги и здоровье и не оказались замешаны в нелегальщине, а плохие получили по заслугам и теперь отправятся за решетку.

В лавке, когда мы вернулись уже после всех дел в седьмом часу вечера, я сел за прилавок и посмотрел на Сему. Он стоял перед прилавком, руки вдоль тела, плечи опущены, взгляд в пол.

— Сема. Посмотри на меня, — попросил я.

Он поднял голову, и я заговорил.

— Инцидент исчерпан. Долг закрыт. Контрабандисты обезврежены. Но я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь, и запомнил крепко. Ты живёшь здесь, работаешь здесь, ты часть этого дома. И если у тебя возникает проблема, любая, от долга незнакомцу до порванной рубашки, ты приходишь и говоришь. Не мне одному, можешь Асе, можешь Лавке. Но говоришь, а не молчишь и не пытаешься разобраться в одиночку. Мы не чужие люди, Сема. Я понимаю твое желание справиться со своими проблемами самостоятельно, и это похвально. Но, рассказав о ситуации и спросив совета, ты не решишь проблему. Ты все еще сможешь заняться этим без помощи, сам, но уже, во-первых, с пониманием того, как это лучше сделать, и надо ли делать вообще, а во-вторых, мы будем знать, где ты, и это убережет всех от дополнительных незапланированных проблем. Понятно?

— Понятно, Пётр Алексеевич. Больше не повторится.

— Верю. Иди умойся, поешь и ложись спать.

Сема кивнул и ушёл наверх. Шаги его на лестнице были тяжёлыми и медленными: усталость догнала его, как только напряжение отпустило.

Я повернулся к Асе, стоявшей у полок с новым товаром.

— Тебя тоже касается. Поняла меня? — прищурившись, спросил я.

Ася посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом и кивнула.

— Да, понятно.

Ася ушла на кухню. Я осмотрел торговый зал, ставший больше и от того казавшийся еще более пустым с половиной не заполненных полок. Мотылёк сидел на накопителе, также как я оставил его уходя. Сейчас он не пригодился, но я не жалел, что задал Лавке такое задание.

До закрытия оставалось около получаса. Как будто бы уже не было никакого смысла торговать. Я встал и пошел закрывать дверь, которую, входя после Семы и Аси, не запер.

Однако, когда я уже протянул руку к ручке, дверь внезапно распахнулась.

Пожилой мужчина. Невысокий, полный, в поношенном, но аккуратном пальто и шляпе. Лицо круглое, добродушное, с сеткой морщин вокруг глаз. Он слегка вздрогнул, увидев меня в метре от себя, но быстро спохватился.

— Добрый вечер. Вы Воронов? Мне порекомендовал вас один знакомый, который работает на Григория Ивановича Котова.

— Добрый вечер, — кивнул я. — Чем могу помочь?

Мужчина помялся, повертел шляпу в руках, потом вздохнул и заговорил.

— Видите ли, у меня племянник. Хороший мальчик, тихий, послушный, всегда был как шёлковый. Но в последнее время с ним стало происходить что-то странное. Дерзит, не слушается, запирается у себя в комнате, ночами не спит. И с каждым месяцем все хуже. Я грешил на возраст, знаете, такой период бывает. Но позавчера я услышал грохот из его комнаты и, заглянув, увидел, как он парит в воздухе над кроватью. И я… я, признаться, не знаю, что и думать.