Глава 14

— Парит? — переспросил я, не совсем понимая при чем тут артефакты.

— Парит, — повторил старик. Он зашёл в лавку и уже стоял у прилавка. — В воздухе над кроватью. На полметра где-то. Лежал с закрытыми глазами, руки вдоль тела, и висел. Я стоял в дверях, не знал, что делать. Потом он открыл глаза, увидел меня и упал. На кровать, слава богу, не на пол. Закричал, чтобы я выходил. Я с перепугу сбежал к себе. Налил валерианки, не помню, сколько, и, видимо, заснул.

Я посмотрел на Асю, вышедшую со второго этажа, вероятно, на звук колокольчика над дверью, и стоявшую на площадке лестницы, и она чуть кивнула: слышала.

— Расскажите подробнее, — попросил я. — Как зовут, сколько лет, давно ли живет с вами.

Леонид Сергеевич Федотов, как он представился, оказался дядей мальчика Ильи по отцовской линии. Родители Ильи погибли несколько лет назад, и Леонид Сергеевич остался единственным родственником. Парню пятнадцать, через четыре месяца шестнадцать. Учился дома, под присмотром дяди: тихий, послушный, сообразительный. И тут ТАКОЕ.

После ночной левитации Леонид Сергеевич пытался с Ильей поговорить, выспросить, но мальчик откровенно посылал его, отказался от еды, не захотел выходить. Леонид Сергеевич был перепуган, но при свете дня взглянул на ситуацию более рационально и решил не паниковать и не сообщать пока ни в какие службы, боясь, что парня заберут.

От знакомого, работающего на Котова, он слышал, что есть такой Петр Воронов, что помогает в необычных случаях, не задавая лишних вопросов. Вот Леонид Сергеевич и пришел за помощью.

Описание, надо сказать, было далеко не самым точным, и выставляло меня в каком-то странном свете. Но, с другой стороны, хотя я и не собирался из хозяина волшебной лавки переквалифицироваться в «решалу», подобные инциденты было как минимум невероятно интересно наблюдать. Так что выставлять Леонида Сергеевича за дверь сразу мне не хотелось.

— По вашему описанию я полагаю, что Илья в целом здоров и в порядке? — уточнил я.

— Да, — кивнул мужчина. — Перед тем, как идти к вам, я его проверил. Все также отказывается от еды и не выходит из комнаты, но голос нормальный.

— Хорошо. Вы можете открыть дверь Ильи снаружи?

— Да, ключ есть. Но у нас договоренность, что это только на критические ситуации, а так, если он заперся — то заперся.

— Думаю, сложно быстро придумать более критическую ситуацию, — вздохнул я. — В общем контролируйте его состояние. И если станет вдруг плохо, наплюйте на меня и бегите за лекарем. Жизнь мальчика важнее желания решить все тихо.

— Да, хорошо, я понимаю.

— Тогда мы придем завтра утром, если вы не против. — сказал я. — Посмотрим его. Адрес?

Леонид Сергеевич продиктовал адрес, поблагодарил и ушел, сутулясь и прижимая шляпу к груди.

— Левитация, — сказала Ася, подходя к прилавку. — Это показатель пробуждающегося таланта очень высокого уровня. Вот только такой талант обычно проявляется лет в семь-восемь, максимум в десять, но никак не в пятнадцать. Но в любом случае на какое-то колдовство или проклятье не похоже. Сюда можно максимум раздражительность и агрессию отнести, но, по описанию этого Федотова, парня сложно назвать буйным. В общем, не очень понятно.

[Согласна. С мальчиком происходит что-то очень странное.]

— Тем больше причин сходить и проверить.

* * *

Квартира Федотовых располагалась на первом этаже доходного дома на Каменной улице: две комнаты, кухня, чисто, бедно и аккуратно. Леонид Сергеевич провел нас по узкому коридору до закрытой двери.

— Илья, к тебе пришли, — сказал он, постучав. — Это Петр Алексеевич Воронов, специалист по магическим вещам.

Из-за двери донесся голос, молодой и хрипловатый:

— Мне не нужен специалист. Уходите!

— Илья, пожалуйста…

— Дядя Леня. Просто уходите.

Леонид Сергеевич беспомощно посмотрел на меня, и я кивнул ему и подошел к двери.

— Илья, меня зовут Петр. Я не врач и ничего тебе запрещать не собираюсь. Я мастер, работаю с артефактами, и мне рассказали, что с тобой происходит что-то необычное. Хочу помочь разобраться.

— Мне не нужна помощь.

— Левитация во сне не бывает без причины. Ты это знаешь лучше меня. Я просто хочу понять, что происходит. Мне нужно всего пять минут.

— Нет!

Я попробовал иначе: сказал, что работаю с магическими предметами каждый день и видел вещи, которые большинство людей считает невозможными. Что не буду ничего трогать, ничего отбирать, только поговорить. Что у меня есть опыт, который может пригодиться. Ответом было все то же «нет».

Попробовал зайти с другой стороны: спросил, не хочет ли он сам рассказать, что произошло, но и это не помогло. Предложил просто открыть дверь и дать мне посмотреть через порог, одна минута, без контакта, и снова получил отказ.

И каждый раз голос за дверью становился жестче, злее и, как мне казалось, испуганнее.

Под конец, уже с откровенным посылом: «уйдите все!» — прозвучало:

— Я все контролирую. Все под контролем. Мне ничего не нужно! Ни от вас, ни от дяди Лени!

На этом моменте я понял, что давить бесполезно. Парень не просто отказывался: он боялся, что у него отберут то, чего он добился, и каждый взрослый перед этой дверью был для него угрозой.

— Леонид Сергеевич, — сказал я на кухне, — пока мы не можем ничего сделать. Илья должен согласиться сам, а он не согласится, пока не почувствует, что ему плохо по-настоящему. Ситуация непростая, он полностью закрылся и явно не примет ни врачей, ни настоящих специалистов. Но пока что в вашем праве принять решение о вызове таких служб вне зависимости от его воли. Пока что я могу предложить только одно. Следите за ним, проверяйте каждый час. Будет посылать вас — хорошо. Замолчит — значит открывайте дверь без раздумий. Если что-то изменится, и вы все еще не захотите обращаться в больницу или в официальные инстанции, приходите ко мне немедленно. Днем или ночью.

Мужчина кивнул и мы ушли.

* * *

Ждать пришлось недолго. Через вечер Леонид Сергеевич прибежал в лавку с белым лицом и трясущимися руками.

— Сбежал. Я постучался — тишина. Я подождал полчаса, потом открыл дверь, а он… окно открыто, комната пустая. На столе записка: «Не ищите меня, я в порядке».

— Идемте, — сказал я, накидывая пиджак.

И мы быстро добрались до нужной квартиры.

Комната Ильи была небольшой: кровать, стол, шкаф, окно во двор. Окно действительно было открыто, Леонид Сергеевич оставил все как есть, занавеска трепалась на вечернем ветру. На столе лежала записка, написанная торопливым, но аккуратным почерком.

После более тщательного осмотра в шкафу, за стопкой одежды, нашлось фальшивое фанерное дно, которое поддалось при нажатии, и за ним открылся тайник. Раньше это, судя по всему был подвал, но владельцы доходного дома заделали его и все проходы между помещениями, а Илья, видимо, разрыл или расковырял тонкую перегородку между своей комнатой и одним из помещений.

В нем он организовал мастерскую.

Грубый верстак из необструганных досок, сколоченный на гвоздях, самодельный подвес для лампы из проволоки. Но на верстаке стояли приборы, которые не имели отношения к детским поделкам.

Манощуп серии «Полярная» с треснувшим кварцевым наконечником (я узнал его сразу: точно такой же лежал в моем наборе), стабилизирующий зажим, потускневший, но рабочий, и монокуляр с маналинзой в потертом кожаном чехле.

Приборы, стоившие по несколько тысяч каждый, пусть и с некоторыми деффектами в каждом, лежали на самодельном верстаке пятнадцатилетнего подростка, и вопрос «откуда» был очевиден, а ответ неприятен.

Вокруг верстака, на полу и на полках из кирпичей, лежали, судя по всему, неудачные прототипы. Первый был оплавлен: медная пластина размером с ладонь, покоробившаяся от перегрева, с обугленными краями. Второй треснул пополам, и трещина прошла точно через центральный контур. У третьего было вырвано крепление, и остатки проволочного каркаса торчали из корпуса.

Жесткий, дорогой и опасный метод проб и ошибок, единственный, когда нет учителя. Я смотрел на эти обломки и понимал, что каждый из них был для Ильи не просто неудачей, а уроком: оплавленный прототип научил его контролировать температуру, треснувший показал, где нельзя размещать центральный контур, вырванное крепление заставило изменить конструкцию каркаса.

Я разложил на верстаке стопку бумаг. Тетрадь, исписанная мелким почерком, оказалась дневником экспериментов: записи велись аккуратно, с датами и номерами опытов, Илья документировал каждый шаг: параметры, результаты, ошибки, выводы. Цель была одна: усилить свой магический потенциал, который он сам определял как «почти нулевой, на уровне статистической погрешности».

Я читал, и Лавка читала через мои глаза, и мы оба молчали, потому что уровень того, что делал этот мальчик, не требовал комментариев. Ход мысли был нестандартным, местами блестящим, местами буквально феноменальным.

Там, где профессиональный мастер пошел бы проторенной дорогой, Илья находил обходные пути, иногда нелепые, иногда гениальные. Формулы были записаны без единой ошибки в обозначениях, чертежи прототипов выполнены чисто, с размерами и допусками, и выглядели так, словно их рисовал инженер с десятилетним стажем, а не подросток.

Отдельный лист содержал чертеж финального артефакта: пластина, тонкая, гибкая, размером примерно двадцать на пятнадцать сантиметров, с десятками контуров на поверхности.

В паре дополнительных листков я нашел описание метода резонансного погружения. Настройка артефакта на частоту маны тела позволяла очень медленно, в течение нескольких часов, вдавить предмет в мягкие ткани, а если потратить на процесс где-то сутки, то можно было «сплавить» металл с костями, при этом, если использовать в качестве материала ориалх, можно не беспокоиться об отторжении.

Я перечитал дважды, потом посмотрел на Асю.

— Он вживил себе артефакт. Пластину на всю середину грудной клетки, изнутри.

Ася тихо охнула.

[Часть оборудования Илья явно украл. Денег на приборы такого уровня у подростка быть не может. Более того, некоторые приборы и записи, включая метод резонансного погружения, имеют военное происхождение. Где пятнадцатилетний мальчик достал военные технологии, не представляю.]

Я развернул лист миллиметровки с формулой расчета энергоемкости и графиком мощности. Формула выглядела безупречно, каждый элемент на месте, каждое обозначение корректно. Я проверил ее дважды, и только на третий раз, когда Лавка указала, нашел ошибку: один знак в экспоненте, плюс вместо минуса, мелочь, которую легко пропустить, но которая меняла результат вдвое.

[Артефакт рассчитан на вдвое меньшую нагрузку, чем получает от живого тела. С момента вживления он работает в режиме постоянной перегрузки. Более того, если я все правильно понимаю, график мощности после пересчета в какой-то момент перескочит критический рубеж и устремится вверх с постоянным ускорением. Чем дольше этот артефакт будет оставаться в его теле, тем выше шанс потери контроля. И стресс процесс только ускорит.]

Я свернул бумаги и убрал в карман. Пятнадцатилетний мальчик, работая в одиночку, из украденных материалов, без учителя и без теоретической базы, создал артефакт, который профессиональная мастерская разрабатывала бы годы, вживил его себе в грудь, но допустил одну ошибку в одном знаке, и эта ошибка его убивала.

— Его нужно найти, — сказал я. — Немедленно. Лад, ты закончила тренировку мотылька?

[Не до конца, но, думаю, с таким свежим следом его хватит.]

— Хорошо. Ася. Бежим.

Вернувшись в квартиру Федотовых вместе с Семой после того, как мы забрали мотылька из лавки, я протянул к сидящему на моем плече полупрозрачному механическому насекомому оставленный Ильей инструмент, который он должен был постоянно использовать при работе, и скомандовал:

— Ищи!

Мотылек расправил крылья, оторвался от плеча и завис в воздухе. Повернулся, качнулся, сделал круг, потом рванул в окно. Мы выскочили на улицу, едва не потеряв его из виду, и побежали следом.

Мотылек летел быстро, розовый огонек мелькал впереди, то поднимаясь, то опускаясь. Через два квартала он резко свернул влево, в переулок, пролетел его, повернул направо, потом снова налево и остановился у дверей лавки с магическими принадлежностями, витрины которой светились изнутри голубоватым светом. Это был ложный след: мотылек нашел мощный источник маны, не связанный с Ильей.

Я протянул руку, и мотылек сел на ладонь. Крылья дрожали, жемчужина мерцала неровно: он потратил много энергии. Я снова поднес инструмент и повторил:

— Ищи.

Мотылек взлетел снова, на этот раз медленнее, покружил на месте и полетел в другую сторону, к реке. Летел ниже, почти касаясь крыльями мостовой, и я понял, что теперь он идет по следу, оставленному на земле, а не по фону маны в воздухе.

Мы шли за ним десять минут. Мотылек вел уверенно, не метался. Свернул на боковую улицу, потом в проулок между домами. Впереди был тупик: глухая стена, мусорные ящики, запах сырости.

Мотылек опустился на карниз и сложил крылья; жемчужина погасла, заряд кончился на самой последней секунде, словно мотылек выложился целиком, чтобы довести нас до цели.

В тупике, на земле, прислонившись спиной к стене, сидел Илья.

Парню было плохо, и это было видно с первого взгляда. Лицо бледное, с нездоровым желтым оттенком, волосы слиплись от пота, глаза мутные. Рубашка была расстегнута, и на груди, под кожей, я увидел тусклый зеленоватый свет.

Его трясло мелкой частой дрожью, от которой стучали зубы. Лето, вечер теплый, и хорошо, что теплый, потому что в таком состоянии зимой он замерз бы быстро.

— Илья, ты как? — я присел перед ним.

— Простите, — сказал он, видимо, узнав по голосу. Голос был слабый, сиплый. — Простите. Вы приходили. Я вас прогнал. Простите.

Он тихо заплакал, слезы текли по щекам. Он не вытирал их, потому что не было сил поднять руку. Подбородок дрожал, и весь он, еще вчера стоявший за запертой дверью, гордый, злой и уверенный, что все контролирует, теперь сидел на грязном асфальте в тупике переулка и плакал, и ничего, кроме правды, в нем не осталось.

— Мне нужна помощь. Пожалуйста, — пробормотал он.

Я снял пиджак и накрыл его.

— Сема, бери его. В лавку, срочно. Никакие врачи с этим не справятся.

Мы донесли его и уложили Илью прямо на пол в торговом зале: других подходящих поверхностей просто не было. Сема принес подушку, подложил Илье под голову, потом отошел к стене и встал там, готовый помочь в любую секунду, но не мешая.

Илья лежал на спине, дыша часто и неглубоко. Свет под кожей на груди начал пульсировать, и зеленоватое мерцание было теперь отчетливо видно без всякого монокля.

— Я хотел усилить свой потенциал, — говорил он дрожащим голосом, уже не совсем понятно, к кому обращаясь. — Он почти нулевой, понимаете? Я все чувствую, все понимаю, но ничего не могу сделать. Это настоящая пытка — видеть и не иметь возможности коснуться! Я сделал артефакт, он должен был усилить поток, довести хотя бы до второго ранга. Первые дни все работало. Я не знаю, почему все пошло не так.

— Знаю, — сказал я. — Я видел твои записи. Ошибка в формуле. Артефакт перегружен.

Илья закрыл глаза, ничего не сказал. По щеке скатилась еще одна слеза. Сейчас, должно быть, ему было дико страшно.

Ася притащила из угла анатомическую линзу — артефакт, позволяющий видеть сквозь кожу и ткани, представляющий из себя большое, размером с тарелку, стекло, на нескольких штифтах, соединенных шарнирами. Я купил его еще на аукционе Дивалина, и его с тех пор никто так и не приобрел, что оказалось очень кстати.

Я установил линзу между собой и грудью Ильи, после чего активировал монокль и, с усилением Лавки, картина открылась целиком. Я видел все: пластину в грудной клетке, двадцать на пятнадцать сантиметров, тонкую, гибкую, расположенную вертикально, будто слегка прилипшую к внешней стороне ребер. Все кровеносные сосуды, мышцы и связки поразительным образом остались нетронутыми, и либо огибали пластину, либо цеплялись прямо к ней там, где должны были цепляться за ребра.

Также я видел десятки контуров на поверхности пластины, и большинство из них шли вразнобой, перегруженные, раскаленные, хаотично перебрасывающие ману из канала в канал. Артефакт раскручивался, набирая мощность, и с каждым циклом нестабильность росла.

[Ему осталось несколько часов, может меньше. Раскрутка ускоряется.]

— Ася, ты можешь замедлить раскрутку?

Ася подошла, положила обе ладони Илье на грудь и закрыла глаза. Я увидел через монокль, как от ее рук потянулись темные, плотные нити колдовской энергии, обвивая контуры артефакта, замедляя вращение маны.

— Могу, — кивнула она, проведя тест. — Но не бесконечно: час или полтора вам выиграю.

То есть у меня есть всего часа три-четыре, и за это время нужно сделать невозможное.

Извлечь пластину через резонанс, также, как Илья ее вживлял, было нельзя: при нестабильном артефакте попытка настроить частоту на ткани тела могла вызвать выброс маны внутри грудной клетки. Единственный путь, который оставался, был работать прямо внутри, не вынимая артефакт, стабилизируя контуры один за другим.

Я сбегал наверх, в кабинет, за набором Миши Вяземского, разложил инструменты. Руки не дрожали: пальцы помнили ремонт мотылька, помнили шестьдесят лет работы часовщиком. Но мотылек и часы были лишь металлом и кварцем, а здесь между инструментом и артефактом была живая ткань, и цена ошибки измерялась не сломанным шарниром, а жизнью.

Манощуп коснулся кожи, и мана отозвалась: горячая, дерганая, совершенно не похожая на спокойный ток в механическом мотыльке. Я почувствовал пластину на глубине нескольких сантиметров: металл, контуры, перегрузка. Манощуп стал проводником, связав мои пальцы с артефактом сквозь живую ткань.

[Первый контур слева, самый нестабильный. Начинай с него.]

Стабилизирующий зажим, поставленный через кожу, зафиксировал поток. Отжигатель: кварцевое жало проникло к месту утечки, импульс, контур запечатан.

Затем формула: вот она, ошибка, плюс вместо минуса. Перенастроить канал на правильную нагрузку. Контурный щуп, раздвоенный наконечник, кварцевые острия сжимают контур, мана перетекает, нагрузка падает.

Один контур из десятков, и я перешел ко второму, к третьему, к четвертому. Пот тек по лбу, и я не мог его вытереть, потому что обе руки были заняты инструментами. Ася держала замедление, и по ее лицу было видно, что ей тяжело: губы сжаты, на висках капли пота, пальцы на груди Ильи побелели от напряжения.

Пятый, шестой, седьмой, восьмой… мир сузился до кварцевого наконечника на глубине нескольких сантиметров и горячего, дерганого тока маны, который нужно было укротить.

Последний контур, самый глубокий и самый нестабильный. Зажим, отжигатель, касание, и на мгновение мана рванулась, и мне показалось, что артефакт сейчас выстрелит, но зажим удержал, и я запечатал утечку одним точным импульсом.

Контуры стабилизировались.

Мана выровнялась, пульсация замедлилась и перешла в ровный, спокойный ток. Я отложил инструменты, и пальцы дрожали, и спина горела, и во рту было сухо. Я не знал, который час, но был уверен, что я простоял на коленях, согнувшись в три погибели, не меньше полутора часов.

[Стабилен. Контуры выровнены, перегрузка снята. Артефакт работает на минимуме. Если оставить как есть, магия будет угасать и через несколько дней исчезнет полностью. Тогда его можно будет безопасно изъять.]

Она была права. Но, пока я работал, закрывая все утечки, и всем своим разумом находился внутри этой пластины, я заметил кое-что еще.

— Я вижу, как можно исправить формулу, — проговорил я сипло. — Если перенастроить все каналы на правильную нагрузку и заново сбалансировать энергоемкость, артефакт можно довести до рабочего состояния. Не отключить, а починить.

[Нет. Слишком рискованно. Шанс минимален, и если что-то пойдет не так, артефакт выстрелит внутри тела. Милый, я настоятельно рекомендую отключить.]

Я не спорил, просто рассуждал вслух.

— Контуры лежат правильно, структура не повреждена, ошибка только в расчете нагрузки. Если пересчитать и перенастроить, пластина будет работать так, как задумывалось.

[Шанс есть, но он мал. Слишком мал для того, чтобы ставить на кон жизнь мальчика.]

— Не отключайте, — сказал Илья.

Он все это время лежал с закрытыми глазами и без движения, так что я подумал, что он отключился, и не было времени проверять, но, оказывается, он все это время находился в сознании и слышал мою половину разговора с Лавкой.

Голос был слабый, в глазах стояли слезы.

— Пожалуйста, не отключайте. Вживление получилось с первой попытки, но потом я понял, что это была невероятная удача. Повторить будет уже невозможно. Если вы отключите и вытащите его, я навсегда останусь лишь с возможностью видеть это чудо, не имея шанса его коснуться. Навсегда. Пожалуйста… Это мой единственный шанс…

Произнеся это, он, похоже, потратил последние силы, и на этот раз точно вырубился.

Я смотрел на него: пятнадцать лет, почти шестнадцать. Гений, который в одиночку создал то, что не смогли бы создать многие профессионалы, и допустил всего одну ошибку, которая стоила ему почти всего.

Инструменты лежали на столе рядом с его телом. Мана в пластине текла ровно, стабильно, ожидая решения. Лавка молчала, и молчание ее было красноречивее любых слов: она была против, и теперь выбор был за мной.

Жизнь мальчика зависела от моего решения и моих рук.